Вышла в свет книга Дмитрия Быкова о путешествиях

В «Редакции Елены Шубиной» вышла книга Дмитрия Быкова «Палоло, или Как я путешествовал». В новую книгу писателя вошли тексты разных лет, посвященные путешествиям. Вместе с ироничным и изобретательным автором читатель отправится на прогулку по Нью-Йорку, где вот-вот и можно будет встретить Иосифа Бродского; поднимется в горы Перу, чтобы совершить обряд по укреплению демократии в России… А еще побывает в ярославской деревеньке в гостях у прорицательницы, увидит, как устроена жизнь в антропософской общине, и отправится на охоту за НЛО. С разрешения издательства АСТ публикуем фрагмент главы из новой книги.

 

КАПРИЧЧИО

84-летию Октябрьской революции посвящается

Свидетельствую, что в Италии всё вообще очень способствует строительству социализма с человеческим лицом. Мудрено ли, что именно в Италии процвело течение, которое Ленин впоследствии заклеймил как самую гнусную, самую несоциал-демократическую ложь, — а именно богостроительство, марксизм в очеловеченном варианте, который до последних дней так нравился перековавшемуся, но мало менявшемуся Луначарскому (Луначарский совершенно не умел грести, Горький его учил, они целыми днями катались от порта до так называемых морских ворот — огромной скалы с аркой — и обратно)…

Если почитать «Исповедь», да просмотреть любую из работ Богданова про общественное сознание, да пролистать статьи и речи Луначарского — возникает ощущение такого густого, слащавого, олеографического дурновкусия, что хоть всех святых выноси. И вероятно, фальшивый марксизм с человеческим (а тем более с Божьим) лицом ещё хуже марксизма ленинского, предельно плоского и жёсткого, лишающего мир какой бы то ни было прелести. Но организованная каприйцами школа была едва ли не самым симпатичным — ежели взглянуть ретроспективно — социалистическим мероприятием за всю историю РСДРП: Горький селил на вилле «Блезус», кормил и поил два десятка русских рабочих, и в их числе красавца-самоучку Вилонова с отбитыми почками и лёгкими. Вилонов этот, вначале горячий горьковский соратник, позже от богостроительства отрёкся и перешёл на сторону Ленина. Но поначалу все были едины, трогательно монолитны, все отдыхали, отъедались, рыбачили и слушали лекции. Горький читал историю литературы, Луначарский — историю философии, Богданов — экономику, Покровский — краткий курс истории России (который он выпустил в 1920 году с ленинским предисловием — Ленин, надо отдать ему должное, умел ценить истинных соратников, хотя бы и бывших оппонентов). Такая была Телемская обитель — загляденье.

Не знаю, публиковалась ли в России эта фотография, где Ленин с широко открытым ртом. Смех у него, кстати, был очень неприятный... Он всегда хохотал от злорадства, при виде чужого проигрыша или комического положения

Ленину, естественно, это всё очень не понравилось. Горький ему пытался разъяснить, что под словом «Бог» он понимает ограничение животного эгоизма в человеке, совесть, грубо говоря, — Ленин в ответ разразился знаменитой тирадой о том, что всякий боженька есть зло, мерзость, отвратительнейшая ложь… к Богу у Ленина была какая-то необъяснимая, бешеная ненависть, не имеющая ничего общего с холодным отрицанием атеиста. Оба раза на Капри — в апреле восьмого и в июле десятого года — Ленин с Горьким отчаянно спорил, наотрез отказался прочесть хотя бы одну лекцию в его школе и под конец эту школу вообще, по сути, упразднил. Он устроил свою, альтернативную, в Лонжюмо, — и большая часть пролетариата потянулась к нему. Так решилась на Капри судьба русской революции — победила ленинская простота, исключавшая всякий идеализм и всякое милосердие.

«В Лонжюмо теперь лесопильня. В школе Ленина? В Лонжюмо? Нас распилами ослепили бревна, бурые, как эскимо», — удивлялся Вознесенский, не понимая, как это местность, связанная с именем вождя, может быть используема в каком-то ином, не музейном аспекте. На вилле «Блезус» теперь отель «Крупп». И всё опять справедливо: Каприйская школа с парижской так же примерно и соотносятся, как лесопильня с отелем. Горький всех кормил, Ленин всех пилил.

— Да, здесь и была его комната, — охотно рассказывала Анна, барменша этого самого «Круппа». — Тут они в шахматы играли с этим… как его… я даже прочла книгу, потому что надо же знать место, где работаешь. Не знаю, публиковалась ли в России эта фотография, где Ленин с широко открытым ртом. Смех у него, кстати, был очень неприятный.

— А как же старый рыбак, говоривший Горькому, что «так смеяться может только честный человек»?

— Не все знают, над чем именно смеялся этот честный человек. Он всегда хохотал от злорадства, при виде чужого проигрыша или комического положения. Кто-нибудь шлёпнется спьяну — тогда же не было фуникулёра, с берега в гору поднимались пешком, — а он и заливается. «Ха-ха-ха!» До слёз, бывало. И в шахматы он чаще всего проигрывал.

Это была не его игра. Ему надо было побеждать любой ценой, а тут этикет, правила… Если бы можно было ударить партнёра доской по голове, уверена, он так бы и поступил и считал бы это настоящей, а не выдуманной победой. Видите этот балкон? Не могу вас, к сожалению, пустить в комнату — там сейчас живут люди. Но столик стоит именно там, где и в те времена. И вид открывался тот же самый — на Анакапри, город на горе. А в соседней комнате был кабинет Горького — как раз там, где теперь стойка. Он крепкого не пил, нет. Ленин любил пиво, особенно тёмное. Здесь же сделана эта знаменитая фотография — Горький с попугаем.

Попугаев было несколько, говорили не все, но некоторые знали слово… не знаю, как это по-русски… в один слог, короткое, обозначает ерунду.

— Хрень? Блажь? Чушь, скорее всего…

— Возможно. Они постоянно употребляли его в спорах. Кричали друг другу.

— А бывало ли так, что Ленин стоял на балконе, любовался видом?

— Ну откуда же я знаю, в книгах про это ничего нет. Думаю, ему не до того было. Он ко всем приставал с расспросами (сам итальянского почти не знал, требовал, чтобы ему переводили): сколько детей? кем работают? какая выручка? Влезал во все мелочи, во всём видел какие-то хитрости, происки…

Драка была его стихией, с врагом не церемонятся, и побеждает в любой драке самая простая, самая деструктивная тенденция. У него был феноменальный нюх на такие тенденции. Социальной справедливостью в начале века бредили все, но только Ленин использовал её как предлог для осуществления простейшей модели смены власти

Если ему рассказывали какую-нибудь романтическую местную легенду, он тут же подбирал ей экономическое объяснение. Не знаю, рассказывали ли ему сказку о происхождении острова Капри. Он ведь похож очертаниями на лежащую девушку — будто ей запретили соединиться с возлюбленным, и она с горя бросилась в море и там окаменела, а он, тоже с горя, превратился в Везувий. Но уверена, что, если бы ему рассказали и это, он обязательно вывел бы самоубийство девушки из проблемы женского равноправия. Пива выпьете? Тёмное, как он любил…

Во второй горьковской вилле на Капри, в которой, собственно, классик и пережил крах своей тысяча первой надежды и окончательный разрыв Ленина с Богдановым (дело было в десятом году, во второй приезд), теперь обычный частный дом. Сдаются квартиры. Мы сунулись было в одну — она вся была полна попугаев, сидевших по клеткам и оравших на разные лады. Владелец нас пустить отказался. Попугаи орали не по-русски.

Памятник Ленину работы ломбардского скульптора Манцу установлен в 1970 году в углу садов Августа — точнее, Круппа — и представляет собою три треугольные стелы, поставленные друг на друга со сдвигом на шестьдесят градусов. На центральной выбит профиль; натурой, судя по качеству изображения, служил юбилейный рубль.

Я никогда в жизни не видел столь исписанного памятника. Он обклеен листовками Берлускони и расписан изображениями не скажу чего. Не скажу, что во всём мире примерно одинаково, хотя присутствуют рисунки французов, немцев и нескольких итальянцев. Почему на Ленине рисуют именно это — непонятно: вроде бы прославился он отнюдь не любовью.

Вот так я и сидел два часа под изрисованным памятником ему, под жарким каприйским солнцем среди неземного, райского великолепия, аромата, жужжания, щебета — и пытался его понять, а понимать, очень может быть, было и вовсе нечего. Один умный рабочий не зря назвал его главной чертой простоту, только сравнение употребил неточное. Если верить Горькому, он сказал о вожде: «Прост, как правда». Но правда не бывает проста. Проста и плоска всегда только неправда, и Ленин действительно прост, как она. Никакой стратег, гениальный тактик, он точно понял суть всякой борьбы (ведь ничем другим, по существу, и не занимался, только — боролся): надо немедленно седлать наиболее отвратительную, ползучую, рациональную тенденцию. И побеждать любой ценой. Навязать противнику правила, а самому играть без правил. И если бы, например, вы имели право ставить коня только буквой «г», а он мог бы ходить им, как ферзём и всеми основными фигурами тоже, — вот это были бы его шахматы.

Так же он поступил и с каприйцами: попытку навесить бубенец на ошейник собаки Баскервилей высмеял как интеллигентскую — и был по-своему совершенно прав. Но именно отказ от каприйской, богдановской, идеи о том, что революция начинается с воспитания, а не с восстания масс, повёл русскую революцию по худшему пути. «Чем хуже, тем лучше» — это классический девиз Ленина до 25 октября 1917 года. После, проявив гениальную непоследовательность, он вводит цензуру, продразвёрстку и даёт отмашку на террор. Драка была его стихией, с врагом не церемонятся, и побеждает в любой драке самая простая, самая деструктивная тенденция. У него был феноменальный нюх на такие тенденции. Социальной справедливостью в начале века бредили все, но только Ленин использовал её как предлог для осуществления простейшей модели смены власти.

Причём и власть как таковая была ему совершенно не нужна. Он был борец в чистом виде, всегда находящий, за что и, главное, с кем бороться.

Он и создал в результате систему, в которой с железной необходимостью выживало худшее, — тогда как все прочие мировые системы, даже и самый бандитский капитализм, хотя бы для виду оберегают какие-никакие ростки лучшего: благотворительности, сообразительности… В системе Ленина всегда побеждает простейшее — впервые он это с блеском доказал на Капри, а дальше доказывал всю жизнь.

Он и создал в результате систему, в которой с железной необходимостью выживало худшее, — тогда как все прочие мировые системы, даже и самый бандитский капитализм, хотя бы для виду оберегают какие-никакие ростки лучшего: благотворительности, сообразительности… В системе Ленина всегда побеждает простейшее — впервые он это с блеском доказал на Капри, а дальше доказывал всю жизнь

Никогда нет такой простоты, чтобы на неё не нашлась другая — ещё грубее и примитивнее; мудрено ли, что и сам он в конечном итоге стал жертвой в борьбе плохого с худшим? Сталин-то оказался проще…

Пока я пытался чистить себя под Лениным, фотограф Бурлак бродил по садам Августа и встретил толпу мексиканцев, которые по надписи на майке опознали в нём русского. Кое-кто из них трекал по-английски.

— Как вы могли упустить такую страну? — спросили его. — Ведь это была самая могучая и грандиозная империя в мире!

— Идите вы знаете куда? — сказал фотограф Бурлак. — У моего прадедушки в Москве был собственный дом, а бабушка с дедушкой вот из-за этого вот (он ткнул кулаком в сторону Ленина) жили не пойми как и за границей ни разу не были.

Да, аргумент у мексиканцев серьёзный — империя была могучая, и много в ней было хорошего. Старость её, когда уже можно было вякать, а медицина все ещё была бесплатная и наука жила на содержании у государства, — и вовсе была почти трогательна. Маразма, конечно, было полно, и вранья тоже.

И лучше всего чувствовали себя худшие. Которые, сделав карьеру именно в те времена, особенно активно грабили нас в девяностые, да почти повсеместно рулят и сегодня. Постоянная ложь делала людей изощрённейшими циниками, садистами, в школах свирепствовали травля и издевательства… Ильич и сам обожал потравить, посвистеть и поулюлюкать.

Мне невыносимо скучно было бы с ним. Но если бы не он — я бы, глядишь, и не родился вовсе?..

 

 

Книга Дмитрия Быкова «Палоло, или Как я путешествовал», Дмитрий Быков, книжные новинки «Редакции Елены Шубиной»