Макар Хлебников — интервью о «Детях перемен», актерском методе, сказках и хоррорах
Макар, привет. Во-первых, с прошедшим днем рождения. Расскажи о втором сезоне «Детей перемен»: почему зрителям стоит вернуться к этой истории или начать, если они еще не видели первого сезона?
Привет, спасибо! Второй сезон получился интереснее и сильнее, чем первый, — об этом я подумал, когда прочитал сценарий. Потом, когда увидел первую серию, удивился, как хорошо собрана история: пропали вводные данные, нас не пытаются заново знакомить с героями. Сериал стал динамичнее — зритель сразу погружается в гущу событий, и это очень увлекательно. Я был под впечатлением.
Расскажи о своем герое, Юре. Ждет ли его трансформация во втором сезоне? Каким он предстанет?
Юра повзрослел. В первом сезоне он открыт миру и легко переживает несчастья. Во втором сезоне он переживает горе. Благодаря этому он становится взрослее, опытнее и во что бы то ни стало пытается воссоединить семью. На мой взгляд, это инфантильная и нереализуемая затея, но Юра действительно верит, что сможет спасти близких.
Он так и остается романтиком, человеком искусства?
«Дети перемен» — это потерянные дети. В девяностых почти никто не знал, как жить. Люди попали в абсолютно другую государственную систему: другая экономика, политика, полиция, в конце концов. Они не могут планировать и хватаются за то, что видят вокруг, как Петя, Юра и Руслан. Вот Юре, к примеру, нравится рисовать афиши, он живет творчеством, но во втором сезоне это отходит на второй план. Приоритет для него — семья.
Я заметил, что лучшие оскаровские фильмы этого года говорят о силе искусства. Как ты считаешь, помогает ли искусство твоему герою и способно ли оно вообще влиять на людей?
Я сейчас не слишком активно смотрю кино, много учусь, так что не видел этих фильмов. В любом случае искусство влияет на людей по-разному. Для кого-то это психологическая терапия, где ты вместо разговора со специалистом сублимируешь свои эмоции, например, в картину. Кто-то вовсе не может жить, пока не расскажет другим людям о своем мировосприятии. То есть искусство — это лишь инструментарий, который позволяет людям по-своему реализовываться.
А как оно помогает именно тебе? Что движет заниматься искусством?
Мне дико интересно что-то бесконечно придумывать, писать, рассказывать. Иными словами, выговориться.
В одном из интервью ты говорил, что не планировал связывать свою жизнь с кино, да?
Да. Я планировал заниматься сборкой компьютеров, быть айтишником или кем-то еще. Мама говорила, что с моими амбициями и характером нужно идти в бизнес. В общем, было много мыслей, идей, а кино всегда находилось на втором-третьем плане. Несмотря на это, у меня сумасшедшая насмотренность — ребенком я смотрел очень много фильмов.
Вернемся к «Детям перемен». Что больше всего запомнилось во время работы над вторым сезоном?
Было немало смешных моментов. Однажды мы снимали жестокие драматические сцены, и как только начинался обед, мы просили водителя отвезти нас на реку, чтобы переключиться. Представь: играем страшную сцену, а в голове думаем: «О, сейчас мы поедем купаться».
И смоем с себя все-все плохое?
Я бы не искал в этом метафор. Мы просто классно проводили время. С другими актерами, со съемочной группой мы общаемся до сих пор.
Как думаешь, почему восьмидесятые и девяностые так популярны у зрителей и почему к ним обращаются здесь и сейчас?
Люба Львова и Сережа Тарамаев, создатели сериала, писали его несколько лет, и как только дело дошло до производства, параллельно стали выходить крупные проекты вроде «Лихих» и «Слова пацана». Никто о тренде вообще не задумывался.
Но почему это вдруг стало интересно зрителю?
Я заметил, что существует повторяющаяся история: проходит 30 лет, и людям почему-то становится интересна ушедшая эпоха. Следующим шагом, на мой взгляд, будет обращение к периоду сумасшедших вечеринок Тимати — порассуждать о том, как закончились голодные годы и пришли сытые, выраженные в крутых тачках, дорогих тусовках и красивой одежде. В этом точно есть драматургическая основа.
Возможно, пришло время переосмысления?
Ты прав, к тому же зрители всегда перекладывают истории на себя: «Это классное кино, потому что у меня было так же». Или: «Фильм — отстой, потому что у меня было совершенно не так. Мое детство было веселее и радостнее». Так что популярность фильмов и сериалов о девяностых объяснима: во-первых, это интересная эпоха, во-вторых, пришло время переосмысления и, в-третьих, зрителям проще эмоционально подключиться, поскольку многие проходили через этот период.
Давай поговорим о твоей карьере. Ты работал с большими режиссерами: с отцом, с Наталией Мещаниновой, с Владимиром Мункуевым и Максимом Арбугаевым. Какой опыт запомнился больше всего и почему?
С Мещаниновой в «Пингвинах моей мамы» я впервые познакомился с актерством. В отличие от многих коллег, которые с ужасом вспоминают свой опыт, у меня было по-другому: Мещанинова — мама на площадке, она дарит любовь всей команде, чутко и спокойно все рассказывает, дает свободу, и это помогает в дальнейшем. Я ее обожаю.
С отцом (с Борисом Хлебниковым на съемках фильма «Снегирь» — прим. ред.) было интересно работать с точки зрения профессионального знакомства как режиссера и актера. Боялся, что ни я, ни он не сможем переключиться и будем отцом и сыном на площадке, но уже через три смены мы забыли, кто друг другу. Тоже необычный опыт.
В фильме «Кончится лето» мы работали с Владимиром Мункуевым и Максимом Арбугаевым и существовали почти по Станиславскому: например, на втором месяце съемок в Якутии ехали на автобусе из одной локации в другую — а такие переезды занимают часов по десять — и специально останавливались в каком-то красивом месте, чтобы запечатлеть момент. Выходим с Юрой Борисовым и понимаем — внутри никакой эмоции, мы настолько глубоко погрузились в своих героев, что перестали смотреть на мир вокруг.
В каком проекте ты получил самый большой актерский буст, как думаешь?
Все проекты в какой-то степени повлияли — и «Снегирь», и «Кончится лето», и «Пингвины моей мамы», и даже «Дети перемен». Я бы поговорил скорее об актерских экспериментах. В этом смысле отмечу сериал «Маяк», премьера которого состоялась прошлой осенью на фестивале «Маяк». Он пока не вышел, но наверняка появится в этом году — я впервые играл страшного антагониста, большего рассказать не могу.
Наверное, еще не вышедший сериал «Буровая» — из-за необычной любовной линии, на которой построена драматургия. Ну и еще один проект, который тоже не вышел, — криминальная комедия «Попадос», где у меня забавная роль лидера тройки чуваков.
Ты работал с Юрой Борисовым, которого Даниил Воробьев в интервью Time Out описывал как «бога». Какое впечатление у тебя сложилось о его работе? И как его метод отличается от твоего?
На мой взгляд, он каким-то образом отключается и существует в кадре интуитивно. Юра делает то, про что все почему-то забывают, — он не застраивает себя, экспериментирует в эпизодах. Как его в моменте поведет, так он и существует.
Странно говорить про мой метод, как будто я какой-то патриарх… Я пытаюсь разобраться в герое, найти его стержень, мотивацию, понять, кто он такой. И уже когда я внутри себя оправдываю героя, понимаю, почему он существует так, а не иначе, появляется контроль над ситуацией, и рождаются все эксперименты.
А по Станиславскому работать приходилось? Вживаться в роль, готовиться до съемок?
Разумеется, почти любой проект заставляет погружаться в персонажа. Нельзя просто так взять и отказаться от своего героя внутри себя. Чаще всего, когда говорят: «Плохая актерская игра», — значит артисты просто говорят текст. Ты смотришь им в глаза и видишь, что в этот момент они ничего не испытывают. Невозможно играть, не чувствуя того, что чувствует персонаж.
У тебя в будущем не планируется проект, для которого ты уже начал что-то делать? Тимоти Шаламе, например, за шесть лет до «Марти Великолепного» стал учиться пинг-понгу.
У меня подобное было только в двух случаях. Перед «Пингвинами моей мамы» я учился кататься на скейтборде, изучал манеры разных комиков, пытался придумать свою подачу стендапов. А в «Снегире» какое-то время работал во взрослом мужском коллективе.
Хотел бы испытать на себе подобную сложную подготовку к роли?
Конечно. Это ведь ломает твое представление о себе. Актерство для меня — в первую очередь эксперимент: а что я вообще могу делать?
Ты сейчас чаще появляешься в сериалах. А когда ждать тебя в большом кино? Как ты выбираешь роли и почему это именно сериалы, а не полный метр?
Мне кажется, что сейчас все пытаются существовать в условиях сериалов: если есть хотя бы малейшая возможность сделать многосерийное шоу, его обязательно сделают. В кинотеатрах продаются только коммерческие истории — в основном сказки. Так что и предложения в 90 % случаев поступают сериальные. Это условия рынка.
Тебя когда-нибудь звали играть в большом зрительском кино? В сказке, например?
Да, в сказки звали. Но в них нужно быть лучезарным, а я не умею. Думаю, образ доброго ремесленника — это не совсем мое, мне сложно такое играть.
Как ты относишься к новой сказочной волне в нашем кино?
Я рад. Почему бы нет? Не могу сказать, что это хорошо или плохо. Это реальность: раз уж сказки коммерчески выгодны, значит мы будем жить ими еще долго. У России невероятная история и мифология, и я очень надеюсь, что это в конце концов превратится в интересные эксперименты — например, в виде хорроров или триллеров, как это случалось в Америке, Японии и скандинавских странах.
Ты говоришь о чем-то вроде «Вселенной извращенного детства» («Винни-Пух: Кровь и мед») и других таких фильмах?
Да-да, я мечтаю о таком треше. У нас ведь есть «Зеленый слоник». В школе мы над ним угорали. А потом, когда я пересмотрел его в 18 лет, взглянул по-новому — это очень крутая работа. Я вообще фанат треш-муви и других подобных экспериментов.
Мне кажется, в хоррор и треш проще упаковать метафоры.
Именно! И ведь такое кино может становиться массовым. Взять хотя бы «Зловещих мертвецов». Первую часть сняли за копейки, а уже со временем и бюджетом франшиза из нишевого кино превратилась в культурный феномен.
Мы сейчас заговорили о хоррорах и треше. Я правильно понимаю, что твоя мечта — сыграть в таком фильме?
Мне это интересно как феномен. В России есть много историй, легенд и всего, что можно превратить в ужасы. Вряд ли я когда-нибудь сам буду снимать хоррор и вряд ли я хорошо в них разбираюсь, но потенциал для такого кино в нашей стране огромный. И это даже может стать нашим культурным кодом. Представляешь, хоррор про избушку на курьих ножках?
Я бы на это посмотрел! Ты сейчас учишься на режиссера. С точки зрения Макара Хлебникова как режиссера, какие истории ты бы хотел рассказать?
Пока что я писал истории про взаимоотношения людей. Не столь важно, кем они друг другу приходятся, важнее, как они строят отношения, любят, конфликтуют и решают проблемы. Это самое интересное. Практически любая моя работа именно про это и получается.
Недавно я снял короткометражку, надеюсь, ее покажут на одном из ближайших фестивалей. Каким-то образом получилась умилительная история про двачера, хотя изначально она планировалась другой. Главный герой в ней не участник интернет-сообщества, двачер — скорее характеристика, такой очень смешной и жесткий правачок.