Москва
Москва
Петербург
Интервью: Оскар Рабин

Интервью: Оскар Рабин

У одного из самых известных советских нонконформистов, давно уже проживающего в Париже, открылась ретроспектива в Третьяковской галерее.
Ваша выставка называется «Три жизни»: первую вы прожили при Сталине, во второй, относительно свободной, стали одним из лидеров нонконформистского искусства в СССР, третья прошла в Париже. Получается так, что огромной ретроспективой с роскошным каталогом в Третьяковке начинается четвертая?

Получается так. Правда, что из этого получится дальше — неизвестно. Но сама выставка, это интервью — уже не моя третья спокойная парижская жизнь, начавшаяся после того, как я покинул СССР. Я и сам никогда не видел столько своих работ — собрали со всего света.

Но теперь вы официальный художник, академик Академии художеств, вашу выставку открывает министр…

Если бы это произошло раньше, лет в 30—40… А в 80 уже поздно что-то менять, да и желания такого нет.

У вас образ такого романтического борца за свободу искусства, организатора бульдозерной выставки…

Мы были неофициальными художниками не по своей воле, а по воле государства. Это была ошибка советской власти: тем, кто в искусстве ничего не понимал, социалистический реализм был неинтересен, как и все остальное. А те, кто понимал, видели, что это не живопись. Есть, конечно, такие художники, которые не хотят выставляться, вообще кому-либо показывать свои картины, я даже знаю одного такого, но большинство, и я в том числе, хотели просто участвовать в выставках, нормально работать. Но делать то, что от нас требовали, не могли. Я попробовал один раз написать что-то такое, оптимистичное, но потом порвал — на это смотреть было невозможно.

Получается, вы были готовы к компромиссу, а ко всем этим протестным выставкам вас чуть ли не вынуждали?

А я вообще за компромисс. Мне приписывают лидерство, организацию выставок, борьбу. Но это не то, к чему я стремился, подтверждение — тридцать лет спокойной жизни во Франции.

Это не доказательство, ведь характер меняется с годами. В юности чаще сражаются за правду.

Пожалуй, но героизма в этом не было, я бы назвал это неуступчивостью, упрямством. Предлагали ведь, говорили ласковые слова: работайте, можете картины даже продавать, скоро все изменится, может, и в выставках будете участвовать, только сидите тихо. Действительно, все изменилось, но невозможно было просто ждать десятилетиями. Париж — это был мой выбор. Были диссиденты, которые отказывались уезжать из страны, предпочитали лагерь. Но я добровольно в лагерь не поехал бы. Конечно, помогли те, кто этим занимался, предлагал уехать — в одну или другую сторону, я им даже благодарен. Сначала рассчитывал вернуться, но потом нас лишили гражданства.

Вот интересно — сколько бы жизней не было, кажется, что вы пишете одну и ту же картину: покосившиеся домишки, бродящие животные, рваные газеты, паспорта разных стран, водка, селедка… Мрачный колорит, ужасы какие-то непрерывные.

Ужас — это очень сильное выражение. Несмотря на все, что происходило в советское время — лагеря, расстрелы, — была и жизнь, и радость была. Мы были молоды, растили детей, надеялись на что-то…

По вашим картинам этого не видно.

Как вам сказать… Многие говорят, что раньше им мои сюжеты казались кошмарными, а теперь — нет. Зависит от восприятия: барак — это тоже дом, там люди живут. А живопись — у меня тональность такая, а почему — не знаю. Бесполезно спрашивать драматического актера, почему он играет в драмах, а не комедиях. У него такие роли, у других — другие.

Подробнее о выставке Оскара Рабина «Три жизни»
10 ноября 2008,
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация