Москва
Москва
Петербург
«Нужно, чтобы дети книжки начали читать»

«Нужно, чтобы дети книжки начали читать»

Time Out поговорил с Чулпан Хаматовой исключительно о театре и о том, что делает его «живым».
Чулпан Хаматова — одна из самых актуальных и живых артисток, работающих сегодня в театре и кино. Уже пятый сезон она восхитительно играет в спектакле Алвиса Херманиса по рассказам Шукшина. В прошлом — заявила о себе ролью в спектакле Евгения Арье «Враги: история любви». Эти две постановки сильно выделяются из репертуара московских театров, потому что они живые, то есть актеры в них говорят так же, как и мы сегодня на улице. Стоит ли говорить, что театр пока не нашел общего языка с современным зрителем. Театр ругают за косность, несовременность, скуку и нафталиновость. Мне кажется, что в России сложилась парадоксальная ситуация с этим видом искусства: театр практически не развивается, не успевает за нашим временем. Попытки Кирилла Серебренникова или Эдуарда Боякова вывести театральное действие на улицу и насытить его сегодняшней проблематикой, увы, пока не выглядят успешными. Но что об этом думает самая интересная актриса? К моему удивлению, она примерила на себя мантию защитника театра. И с этой позиции сбить ее мне не удалось, с какой бы стороны, как немецкий бомбардировщик, я ни заходил. Мы как будто говорили на разных языках. Хотя когда я встречался с Чулпан в неофициальной обстановке, мне казалось, что мы единомышленники и думаем очень похоже. Итак, мы начали разговор о «живом» и «неживом».


«Для меня Живой Театр — это настоящая жизнь артистов, которые этот театр делают.

Чулпан бросается с места в карьер. «Видимо, для тебя “живой театр” — это только тот, который живет и пульсирует сегодняшним днем, сегодняшними проблемами, а для меня — это настоящая жизнь артистов, которые этот театр делают. То, как они существуют на сцене, как взаимодействуют с ролью, с текстом, с партнерами. Для меня может быть “живой театр” Чехова».

Неприятно, когда тебя считают дураком. Конечно же, для меня «живой театр» — это не обязательно, когда ругаются матом и стреляют. Пьесы Чехова вполне могут быть живыми. Живое для меня — это то, что дышит.

Чулпан недоумевает: «Что такое дышит? Это когда люди, выходящие на сцену, что-то хотят до тебя донести? Или талант режиссера? Материал? Что ты имеешь в виду?»

Неужели эта умная женщина не понимает, что я говорю не о «что», а о «как».

«А «как» в театре это, прежде всего, через артиста. То, что играли, к примеру, Евстигнеев или Леонов — до сих живое. А то, что ты понимаешь под «как», все эти внешние припарки, умирают быстрее, чем рождаются».

Ну, конечно же, они гениальные, но их больше нет, а другие не родились. И речь идет больше не об артистах, а, наверное, о тех людях, которые продюсируют пьесы, делают их, ставят свет… Смысл в том, что в Нью-Йорке и Лондоне другая ситуация: там театр развлекает и вставляет. Чулпан много где была…

«А что в Нью-Йорке и в Лондоне? Я видела спектакли и там и там, то же самое. Есть хорошие спектакли, есть мертворожденные. И при этом публика идет, и шикарные рецензии. Идите — смотрите! Люди все бросают и идут, и, бывает, тихо сидят и недоумевают. И внешне спектакли часто выглядят намного скромнее, чем в России. В Нью-Йорке и Лондоне давно уже перешагнули через эту историю, кроме некоторых уникальных режиссеров — Мэтью Борна или Робера Лепажа. Режиссеры вообще не парятся по поводу визуальности. Это неважно. Декорации есть, свет поставлен — и дальше при минимуме внешних эффектов они прорываются ко мне через артиста. И при этом театр остается живым».


«У нас зрители не готовы к нерепертуарному театру».

Я не совсем согласен. Британский и, особенно, американский театр строятся по принципу антрепризы. Здесь нужно быстрее окупиться, поэтому визуально спектакли очень часто совершенны и декорации разрабатываются с применением новейших технологий. Чулпан качает головой. «У нас зрители не готовы к нерепертуарному театру. Сложность в этом прекрасном понятии, которое существует на телевидении и уже тихонечко перешло в театр. Рейтинги! Ты должен будешь покрыть все затраты, а для этого ты должен сделать нечто такое, что будет легко восприниматься. И никогда ты на спектакли Някрошюса не затащишь публику — как в Америке, ежедневно, в течение 3–4 месяцев — этого не будет!»

Здесь, кажется, она права. В Америке много есть и было американских прекрасных режиссеров, которые ставили очень сложные спектакли в не очень больших помещениях и вызывали бурю, добивались коммерческого результата. Например, опера Боба Уилсона «Эйнштейн на пляже» на музыку Филипа Гласса — очень сложный спектакль, но в течение долгого времени на него невозможно было пробиться. «Я тебе про это и говорю — публика! Это зритель! Это тот зритель, который на «Врагах» аплодируют при словах «газы в желудке».

Да, похоже, что у меня претензии к театрам, а у Чулпан — к зрителям. Мы оба смеемся. «Надо, чтобы все было другое! — считает она. — Ты не можешь поменять только театр. Нужно, чтобы дети книжки начали читать, телевидение хоть как-то запарилось по поводу образовательной программы — потихонечку, раз уж довели все до такой задницы. А потом и школами заняться, и так далее по списку. Чтобы у людей появилась мотивация какая-то другая, тогда и зритель в театре изменится. А сейчас зачем меняться, когда все так просто?..»

Мне не хочется скатываться к социальности. И я перевожу разговор на спектакли. Все-таки самая главная проблема театра в нашей стране — в языке, потому что в театры ходят одни тетушки и бабушки. А за границей в театры ходят очень красивые люди, не так ли? Чулпан не соглашается: «Ничего не правда, ничего не бабушки, я вижу огромное количество молодежи в зале “Современника”. Я с ума схожу — у нас “Трем товарищам” уже больше десяти лет, а в основном на спектакль приходят только молодые люди». — «Ну, я думаю, тут дело в Ремарке, это как половое созревание». Чулпан смеется.

Что для Хаматовой спектакль Херманиса «Рассказы Шукшина», где она так хороша?

«Это, наверное, такая история про радость бытия ежедневного. Она, конечно, как-то мутирует от первого рассказа к последнему, от надежды к краху. Все равно это про шукшинского чудика, который уверен, что мир прекрасен. Как бы там его ни били половниками, он все равно всегда находит лазейку оправдать этот мир, эту жестокость. Даже в последнем рассказе, грустном, где герой, сбежавший из тюрьмы, приходит к родителям в дом, потому что исскучался так, что не может прямо сейчас их не увидеть. Наверное, про это…»


«Люди перелистывают новости про войну, а покупка сумки или машины может свести с ума, или еще какая-то дребедень».

Чулпан бросается в бой: «Я не понимаю, что ты говоришь, возвращаясь к твоему “живому”. Есть же разные жанровые спектакли. Вот “Фрекен Жюли” — это один жанр, его нужно смотреть под одним прицелом, “Рассказы Шукшина” — другой, “ Враги: история любви” — еще один жанр. Спектакль “Голая пионерка” — совсем другой театр. Я говорю про какие-то темы, которые меня волнуют, меня интересуют, и я могу это показать с позиции разных персонажей».

Мне же, напротив, «Фрекен Жюли» показалась страшно скучной и нездешней (при всей моей любви к Августу Стриндбергу). Что вообще в этой пьесе могло зацепить Чулпан? Она отвечает не задумываясь: «Ну, это о том, как мы обладаем талантом сделать из мухи слона, на пустом месте разыграть трагедию. Люди перелистывают новости про войну, а покупка сумки или машины может свести с ума, или еще какая-то дребедень».

Мне кажется куда как более актуальным спектакль «Враги: история любви» — о людях, загнанных в угол. Это ужасно, когда обстоятельства заставляют тебя быть кем-то другим. А если это война или смерть? Здесь Чулпан сыграла нежную вертлявую истеричку с ярко накрашенными губами и покалеченной судьбой. Эту пьесу все обсуждали.

«Да, обсуждали — но многие сказали, что “Враги” — плохой спектакль, мертворожденный. Но мне это не важно. Я получаю удовольствие как актриса. Мне самой очень нравится в этом копаться и разбираться. Может быть, на фиг никому это не нужно, только совсем уже таким театральным фанатам. Театр — это очень узкий вид искусства, который либо ты принимаешь, стараешься в него проникнуть, либо ты абсолютно глух и никак не пересекаешься с ним».

Возможно, она права: я набрал слишком большую скорость и мне нужно притормозить. Я интересуюсь новой работой Чулпан. Новая вещь, которую ставит Евгений Арье. Название пока по-английски — «Time stands still», Ищут русский аналог. Там вся команда, которая отметилась во «Врагах», включая художника Пастуха, чья работа, на мой взгляд, с точки зрения «живого» не менее важна, чем труд режиссера и артистов.

«Я с радостью поплыла на этом корабле, но тут другая проблема: этот спектакль, может быть, здесь никому не будет интересен… В пьесе затрагивается такая тема, которая в мире, в цивилизованных странах, очень важна. Но у нас история про разборки — что лучше: ездить фотографировать войну и как-то пытаться изменить мир или сидеть дома и заниматься какими-то маленькими хорошими делами — ну не актуально это пока».

Я согласен, это тема развитого капитализма, не для жителей стран третьего мира. Хаматова продолжает. Видно, что она целиком поглощена этой работой. Ее героиня — фотограф-стрингер — снимает в горячих точках. После тяжелого ранения она должна выбрать между долгом и комфортным покоем.

«Смогут ли они (зрители) быть сопричастными? Я не знаю: некая агония старого мира, а здесь еще не построен новый… Но я уже настолько в теме, настолько вся в моральных ссадинах. Соприкоснувшись с этой историей, я понимаю, что уже не сверну и пойду дальше, как бы там ни было впереди».

Мне очень бы хотелось, чтобы этот спектакль был таким же современным и живым, как «Враги» и «Рассказы Шукшина». Я спросил актрису, если ей не всегда важен результат (хороший или плохой спектакль), а важнее возможность решать внутри спектакля проблемы (и в этом, наверное, работа актера для Чулпан в чем-то сродни работе психоаналитика), то, в принципе, все постановки, в которых она участвовала, должны ей нравиться. Слава богу, нет.

«Антония и Клеопатру» Кирилла Серебренникова, которого она очень любит, Чулпан считает неполучившимся спектаклем.

Цель любого интервью — показать интервьюируемого таким, какой он есть на самом деле, узнать его мнение по узловым вопросам, которые волнуют читателей, зрителей. Мы долго не могли договориться с Чулпан о слове «живой» и о том, что же такое современный театр. Во время разговора мы довольно часто оказывались в тупике. Чулпан хотела курить и не могла найти сигареты в сумке, а я не курю. Но все-таки мы пришли к какому-то взаимопониманию, я надеюсь. Если ты хотя бы не врешь себе и во время предложенной работы стараешься разобраться во всяких мелочах — а Чулпан каждую свою роль рассматривает как неслучайную, — тогда высказывание становится живым и внятным. Но только Чулпан, видимо, не понимает, что не все относятся к этому так же, как она.

28 марта 2012,
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация