Про вампиров и пионеров: фрагмент романа Алексея Иванова «Пищеблок»
Город

Про вампиров и пионеров: фрагмент романа Алексея Иванова «Пищеблок»

21 мая 2021
6 мин
Про вампиров и пионеров: фрагмент романа Алексея Иванова «Пищеблок»
К выходу сериала «Пищеблок» ‒ экранизации одноименного романа Алексея Иванова о пионерах, вампирах и советской системе, действие которого разворачивается в 1980-м «олимпийском» году ‒ в «Редакции Елены Шубиной» (АСТ) вышло переиздание книги в кинооформлении. С разрешения издательства публикуем фрагмент книги, где впервые появляется вампир…

 

Обложка переиздания романа Алексея Иванова «Пищеблок» в кинооформлении

«Олимпиада в палате мало кого интересовала, а вот

страшные истории интересовали всех. Наступило время

страшных историй.

— Горох, считай! — распорядился Славик Мухин.

— Со вто-ро-го эта-жа поле-тели два ножа, — начал

считать Колька. — Красный, си-ний, го-лу-бой, вы-би-

рай се-бе лю-бой! Домря, выбирай!

— Красный, — выбрал Серёжа Домрачев.

Горохов снова прочитал считалку, начиная с Серёжи,

и рассказывать историю выпало Гурьке. Пацаны замер-

ли. Гурька сел на койке по-турецки.

— Короче, одна бабка купила чёрный платок и поло-

жила на кухне. Мать пришла с работы, пошла на кухню,

а платок такой подлетел к ней, закричал: «Дай крови!» —

и задушил. Потом отец пришёл с работы, пошёл на кух-

ню, а платок подлетел к нему, закричал: «Дай крови!» —

и задушил. Потом старший брат пришёл, видит такой —

в кухне все валяются, побежал к ним, а чёрный платок

закричал: «Дай крови!» — и тоже задушил. Потом при-

шёл младший брат, видит: все мёртвые, и платок по кух-

не летает. Брат испугался, побежал в комнату к бабке,

говорит: «Чё делать?» Бабка такая говорит: «Отруби себе

руку и сожги!» Младший брат отрубил себе руку, сжёг —

и платок сгорел!

Пацаны полежали, потихоньку осваиваясь с ужасом.

— Горох, считай!

Колька снова посчитал, и выпало Юрику Тонких.

— В одной семье жили папа, мама и дочка, — загово-

рил Юрик. — Папа и мама хотели, чтобы дочка играла на

пианино. Они пошли в магазин, а там только чёрные пи-

анины. Продавщица говорит: «Не покупайте!», а они всё

равно купили. На следующий день дочка стала играть.

Играла-играла, мама говорит: «Хватит играть на чёрном

пианино!», а она не может остановиться. Потом остано-

вилась, а мама лежит на полу мёртвая. «Скорая» приеха-

ла, говорит: «А у неё крови больше нет!». На следующий

день дочка снова села играть. Играла-играла, папа гово-

рит: «Хватит играть на чёрном пианино!», а она опять не

может остановиться. Потом остановилась, а папа лежит

на полу мёртвый. «Скорая» приехала, говорит: «У него

тоже крови нет!». Дочка побежала в магазин, говорит

там продавщице: «Заберите пианину!» А продавщица

говорит: «Купи топор!» Дочка купила топор, пришла

домой и стала рубить пианину, а оттуда ручей крови

потёк! Дочка разрубила пианину до конца, а там мерт-

вец лежит! Это он всю кровь пил!

Юрик печально замолчал. Пацаны тоже молчали.

В тишине гнусаво зудели комары. Валерке от страха ста-

ло совсем невмоготу. Всё, блин, хватит играть на чёрном

пианино!

— Пацы, не надо больше, — сказал Валерка.

— Очкуешь? — злорадно спросил Гурька.

— А сам не очкуешь, да?

— Ладно, завтра ещё будем рассказывать, — за всех

решил Горохов. — Я про Автобус-Мясорубку знаю. А щас

отбой, пацы!

Валерка закинул полог своего «домика», вытянулся

и зажмурился, чтобы поскорее заснуть и не бояться.

Успокаивая себя, он думал о причинах ужаса. Ужас — от

первобытной обезьяны. Обезьяна всего боялась, поэто-

му взяла палку, обточила камень и разожгла костёр: в об-

щем, стала человеком, чтобы не бояться. И человеческий

мир не содержит в себе страха. Пускай этот мир порой

скучный или дурацкий, но всё равно не страшный. Ко-

нечно, даже в нём случаются страшные вещи: люди по-

падают под машину, болеют неизлечимыми болезнями

или садятся в тюрьму. Но это от неправильного поведе-

ния. Дураки идут на красный светофор, пьют и курят,

воруют. Короче, покупают чёрное пианино. Живи пра-

вильно — и страха не будет.

Он, Валерка, живёт правильно — однако страх есть,

и ещё какой! Кто же виноват? Обезьяна? Неправильные

люди? Нет, не они, ведь мертвец забрался в пианино сам!

Никто не может объяснить, откуда страх!

Похоже, все пацаны уже заснули, но Валерка вдруг

услышал тихий проволочный звяк панцирной сетки, ше-

лест белья и лёгкое шлёпанье босых ног о половицы.

Кто-то поплёлся в туалет?.. Но дверь не скрипнула. Зато

донеслось какое-то странное чмоканье, от которого у Ва-

лерки по рукам пополз холод. В этом полуночном чмока-

нье Валерке почудилось сразу и безумное наслаждение,

и невыносимая жуть.

Валерка немного отодвинул полог и глянул в щёлоч-

ку. Половину палаты затопила тень. Сквозь большое

окно были видны сосны, озарённые синим фонарём, —

какие-то сейчас тайные в своей сути, словно опоры дере-

вянного моста, когда смотришь на них, проплывая по

реке. На дальней стене лежали полосы белого света. Сла-

вик Мухин спал на спине, выпростав левую руку, будто

в больнице под капельницей. А перед койкой Славика на

коленях стоял Лёва — стоял на коленях и, согнувшись,

целовал Славику сгиб руки. Лёва пошевельнулся, рас-

прямился, и Валерка едва не умер: у Лёвы блестели мо-

крые чёрные губы. Вернее, конечно, не чёрные, а крас-

ные. Лёва пил кровь.

Валерка не мог оторваться от этого безумного зрели-

ща. Лёва блаженно замер, точно прислушивался к своим

ощущениям, а потом снова наклонился и припал ртом

к руке Славика. Валерка опять услышал чмоканье.

«Я сплю! — сказал себе Валерка. — Я наслушался

страшных историй, вот мне и снятся кошмары!..» А Лёва

снова распрямился, будто переводил дух. Лицо его в тени

было почти неразличимым, но в тёмных глазницах едва

заметно дрожал багровый блеск. Валерка торопливо за-

дёрнул полог.

Он лежал, весь сжавшись, и убеждал себя, что Лёва

его не заметил, и вообще он всё себе сам напридумывал.

В палате было тихо. Никто не сопел и не бормотал — буд-

то на торжественной линейке, когда выносят знамя.

А потом лёгкие шлепки босых ног раздались рядом с кро-

ватью Валерки, и на пологе «домика», синем от света фо-

наря, обрисовался силуэт Лёвы. Лёва присел на корточки

возле кровати. Сквозь полог поплыл шёпот:

— Лагунов, пусти меня в «домик».

Валерку от Лёвы отделяло только тонкое полотно за-

стиранной казённой простыни. Тонкое полотно — и зна-

чение «домика», своего дома.

— Лагунов, пригласи меня, — просил Лёва. — Я твой

друг…

Валерка молчал. На синем полотне появились чёрные

ладони. Лёва невесомо касался простыни, оглаживая по-

лог, точно лаской хотел добиться разрешения войти в чу-

жой дом.

— Тебе же будет лучше, Лагунов, — шептал Лёва. —

Этого все хотят, только сами не знают…

Валерка молчал. Где-то вдали на Волге загудел тепло-

ход.

Лёва ещё посидел возле Валерки, а потом поднялся.

Шлепки босых ног удалились к окошку — туда, где нахо-

дилась кровать Лёвы. Звякнула сетка.

Валерка лежал, глядя в полог вытаращенными глаза-

ми. Нет, это был сон. Это был сон. Утром заиграет гор-

нист, и морок развеется без следа!»