«Хаос — зло, которое тебя одолевает каждодневно, а искусство — модель порядка»: интервью с художником Олегом Хвостовым

Выставка называется «Конструктор рая» — в чем заключается ваше понимание рая? Различается ли это понимание в рамках вашей художественной вселенной и реальной жизни? 

Названия для моих трех последних персональных выставок придумал искусствовед Константин Зацепин, он же написал к ним тексты. Так что мне теперь непросто отдуваться за «рай», ибо я в творчестве дистанцируюсь от «рассказанных историй» и не делаю иллюстраций. 

Если резюмировать общепринятое понятие «рая» — это когда все хорошо, и нет ничего плохого. Соответственно, ад — с точностью наоборот. В реальной жизни такого практически не бывает: это чисто умозрительные понятия. Для искусства — как тема вполне себе подходящая, более того, искусство долгое время занималось приукрашиванием действительности и как раз изображало то идеальное, чего подчас очень не хватало в реальной жизни. Это можно наблюдать в искусстве Античности, Возрождения, также и в XIX веке. Позже искусство обратилось к более разнообразным формам, в том числе уродливым. Но у многих зрителей, воспитанных на эстетике прекрасного и идеях о тонких гармониях, и сегодня остается представление о том, что предназначение искусства — изображать идеальную красоту, как в раю, поэтому они категорически не готовы принимать, когда что-то показано «некрасиво».  

Когда искусствовед Константин Зацепин посмотрел на мои лавандовые пейзажи, увидел в них эту самую умозрительную красоту и нечто идеальное. Поэтому и получилась выставка про рай. А в квадратиках он увидел зарождение этого совершенства, ибо там тоже все выверено и подчинено строгой системе. Как в конструкторе. 

Экспозиция выставки разделена на две части, которые располагаются на разных площадках: на Волхонке можно увидеть ваши ранние работы, а на Тверской — совсем свежие. Если бы у зрителя была возможность посмотреть только одну часть, какую бы вы посоветовали? 

Я бы, конечно, посоветовал не полениться посмотреть обе экспозиции, поскольку они — части единой выставки. А какая лучше — вопрос сложный. Это как послушать половину симфонии Чайковского, посмотреть половину фильма, прочитать половину книги: и попробовать понять, где лучше. Но если что-то мешает, то: на Волхонке всего побольше, да и место необычное, новое, а на Тверской зато развеска прикольная. А вообще, пожалуйста, смотрите все вместе. 

На протяжении десятилетий вашей художественной практики в своих работах вы выстраиваете некую модель упорядоченного мира, где случайность подчиняется симметрии, геометрии и цвету. А в жизни вы тоже человек порядка, или холст — единственное место, где можно победить хаос? 

Если в творчестве нет порядка, получается каша, и автор просто ваяет для себя и «для души» — остальным это мало интересно. Серьезный художник стремится к порядку, и в творчестве того конечно больше, чем в реальности. С помощью творчества ты и борешься с хаосом в жизни. Хаос — зло, которое тебя одолевает каждодневно, а искусство — модель порядка. Когда побеждаешь хаос на холсте, то и вокруг все начинает налаживаться, правда, ненадолго, и надо работать дальше. Для меня искусство — рефлексия на хаос внешнего мира. 

Есть такое распространенное суждение, что если человек прекрасен и у него все хорошо, ему не нужно делать что-то специально, чтобы им восхищались. Искусство — оно для гадких утят, которые хотят стать лебедями. 

Как бы вы сами описали свой творческий метод? Как и куда вы хотели бы двигаться дальше, как бы хотели развивать свою художественную практику? Есть ли предел, после которого вам показалось бы, что ваш художественный метод себя исчерпал? 

Почему-то никто не берется в трех словах объяснить, как устроена вселенная, а искусство все хотят разложить по полочкам. Мой метод и почерк сложились в течение жизни — это опыт регулярной практики на протяжении 35 лет. Это, простите за банальность, движение к совершенству, в одном отдельно взятом случае. Вереница жизненных обстоятельств сформировало все то, что сегодня зритель может видеть в моих работах. Я хотел бы продолжать это движение — к совершенству. 

Мой творческий метод все время развивается, поэтому не может себя исчерпать. При поверхностном взгляде может показаться, что я десятилетиями делаю одно и то же, но это заблуждение. Хотя иногда разницу видно только в микроскоп, но она есть, и существенная. По мере физического старения организма исчерпывается возможность делать все время что-то старательное и технологичное, но это и не всегда нужно. Дело не в технологии, а в самоотдаче. Задора желательно не терять. 

Ваша серия «Квадратики» визуально перекликается с пиксельной компьютерной 2000-х годов графикой. Следите ли вы сейчас за современной цифровой средой, нейросетями? 

Я ни разу в жизни не играл ни в одну компьютерную игру, и даже не наблюдал за играющими. Мое рисование «квадратиков» не имеет к компьютерной пиксельной эстетике никакого отношения. Это просто квадратики — простейшая плоская форма — раскрашенные в определенном порядке. То есть своеобразное изучение законов композиции и цвета в живописи, не более того. Создавал я эти работы еще в 1990-е годы — никаких компьютеров ни у кого из моего окружения тогда просто не было. Почему именно квадратики — потому что проще уже некуда. Это оказалось так увлекательно, что я тогда на полном серьезе намеревался всю жизнь рисовать только одни квадратики, и больше ничего. Но хватило меня примерно на полтора года. Цифровой средой я никогда не интересовался, и сейчас тоже. Так что все эти ассоциации с пикселями — случайное совпадение. 

Как вам кажется, ваше искусство резонирует с современностью? 

Оно с самой жизнью резонирует. Я живу сегодня, а не во времена поэтов Серебряного века. При этом я ничего не пытаюсь иллюстрировать или обыгрывать современную реальность в визуальных образах. Ибо живу я по большей части во «внутренней эмиграции», практически ни с кем не общаюсь. С годами мне стало это неинтересно. Сейчас меня интересуют не сами люди, а интересные плоды их деятельности — книги, фильмы, произведения искусства. Вот этому выборочно и внимаю, без лишних бытовых подробностей и бесконечных жалоб на жизнь. 

Какое место в вашей художественной практике занимают портреты и автопортреты? Как бы вы сами описали эволюцию этого жанра в рамках вашей практики сквозь десятилетия? 

Как у Пабло Пикассо были периоды — «голубой», «розовый» — так и у меня период автопортретов наступил сразу после квадратиков. Автопортреты я рисовал подольше, лет восемь. Строго ежедневно, примерно по тысяче в год. Потом надоело. Хотя интересно, конечно, что 8 лет не надоедало. 

Есть в истории современного искусства такие художники, как Роман Опалка, Даниель Бюрен, Христо Явашев, которые посвятили все творчество одной стратегии. Первый всю жизнь рисовал только цифры, второй — вертикальные полоски, третий — все упаковывал. Вот и я, тогда молодой художник, решил последовать заразительному примеру и начал с квадратиков. Потом, наверное, захотел усложнить себе задачу и переключился на автопортреты.  

Портреты же других людей — это просто жанр традиционной живописи, как и пейзаж, натюрморт, изображение архитектуры. Автопортреты были стратегией, а другие портреты создавались параллельно и штучно. В портретах моя практика разделялась на два направления — рисование разных известных личностей в формате полуикон, но без религиозного подтекста, и изображения обычных людей из моего окружения. Спустя десятилетия автопортреты перестали быть моей стратегией — за исключением работ с использованием моих волос, которые я собираю с 1999 года.    

Автопортрет для вас — это инструмент исследования самого себя? 

Я уже почти 20 лет не рисую автопортреты в массовом порядке, но когда я это делал, моя практика заключалась в механическом повторении одного и того же. О себе как о модели я думал меньше всего — рисовал как правило без зеркала. Исследовал же я само искусство, а не себя. Например, именно в автопортретах зародился и сформировался мой художественный почерк, который я позже развил в пейзаже. 

В разрезе ретроспективной части выставки — как вы видите эволюцию своего творчества? 

Несмотря на шесть залов в пространстве PA Gallery, где разместилась экспозиция, туда даже капля в океане не поместилась, из того, что могло бы быть показано. Но такой задачи и не стояло — цель была как раз проследить ход развития творческого пути. 

В работах ранних лет — эксперименты с жанрами и техниками на молодом зеленом уровне, как и полагается еще несозревшему художнику. Чистая романтика, ощущение «все впереди». В более поздних работах — наоборот все зрелое-перезрелое, перебесившееся, выверенное, циничное. Сейчас «тяжкий путь познания» во многом уже пройден, рисую я уверенно, не мучаясь, и четко знаю, что получится в результате. И, что немаловажно, знаю кому и зачем это нужно, а также, что принесет мне это самому. Потому что если занятие искусством — профессия, а не просто «для души» или «искусство для искусства», то не нужно изворачиваться, юлить и вилять, пытаться казаться возвышенным. По большому счету, не очень люблю говорить о своей работе, делаю это крайне редко. Потому что если говорить все как есть — романтики в этом мало, ибо это прежде всего работа, и достаточно рутинная. Я не принадлежу к числу художников, которые готовы всю жизнь рассказывать, как они откручивают колпачок от тюбика, и, как зубную пасту, выдавливают краску на изысканную палитру, и какой это дикий кайф. У меня все попроще — и в этом весь смысл.