Вячеслав Курицын: "Cемь или восемь лет назад я решил сочинить роман про блокаду"

О событии

Не страшно было браться за роман «про блокаду»?

Мне этот текст нравится всем, кроме того, что он будет вызывать такие вопросы. Еще семь или восемь лет назад я решил сочинить роман про блокаду. И это было неправильно. То есть недостаток «Спать и верить» в том, что автор сначала увидел, придумал блокаду, а потом уже под это ощущение начал придумывать историю. А в идеале роман должен возникнуть вокруг истории, а не явления.

Я имею в виду не только мощь материала, который давит на автора, а скорее этическую неприкасаемость жуткой и сакральной темы.

Большую часть именно ужасов — подробностей жизни этой за гранью — я не выдумал. В начале книги — перечень свидетельств, из которых я просто драл факты. И то, я думаю, на самом деле все было еще хуже — я еще добрый автор… Зачем вообще нужны писатели? Интересно пролезть в чужой опыт и показать его. Достоевский же сам старушку не убивал. Когда я решил писать роман, я собирался как минимум месяц почти не жрать, чтобы на себе хоть отчасти ощутить, но это не получилось. В итоге я скорее действовал как исследователь — я прочел 50 или 70 книжек, с очевидцами-блокадниками тоже встречался. Их не так уж много осталось, хотя те, что остались, — многие до сих пор в здравом уме и относительно возраста у них неплохое здоровье… То есть что-то тогда у них включилось, какой-то аварийный режим, скрытые резервы. Причем они рассказывают обо всех этих ужасах, как вот ты бы, например, рассказывала о вчерашнем концерте в клубе «Мод»: с незамутненными временем подробностями и обиходно. Так и они: «Было дело, кошку нашли подгнившую, у червей отняли и сварили». Все очень точно, будто вчера, но обыденно и почти без эмоций. Люди же странные существа — могут пережить невероятные вещи, столкнуться с поразительным героизмом или чудовищной мерзостью и воспринять это очень просто. Роль очевидца вообще стирает эмоции. Любому наверняка в жизни приходилось прощать самых отъявленных негодяев. Если ты слышишь об этом, то у тебя чувство, что этого в принципе терпеть нельзя, а в жизни мы таких не то чтобы оправдываем, но говорим — типа, так получилось. Такая вот редукция. Для этого и нужна отчасти литература: чтобы встряхнуть, восстановить этическую четкость. Когда я писал роман, мне хотелось понять, как бы лично я мог вести себя в этих обстоятельствах. Самое вероятное, что я бы попросту тихо сдох за печкой.

С мерзавцами там действительно все в порядке. Какое-то замечательное поголовье нечеловеческих уродов.

А что ты хочешь человеческого от людей в нечеловеческих условиях? Там не так уж много отрицательных персонажей вообще-то. НКВД-шники — да, противные. А кто еще?

Старушка эта, процентщица, которая гансов ждет.

Нормальная старушенция, амбивалентная.

Старушка-мародер. Сам как считаешь, что бы было, если бы немцы взяли город?

Огромный город, полный трупов, стратегически к тому моменту не был нужен немцам. Более того, какое-то количество войск советских оттягивающий. России-то Ленинград, разумеется, был нужен. И советская идеология не позволяла его сдавать. Сдавать или не сдавать — историки спорят об этом 50 лет. Но есть какое-то количество уродов, исторических личностей, мысли которых нам недоступны. Для меня единственный вопрос — помогла бы сдача города людям, жителям. Боюсь, что нет. Ленинград превратился в машину смерти: здесь в городе сидели наши люди и мерли, а немецкие гансы мерли в окопах.

Поэтому главный персонаж носится с идеей города без людей?

Да, этому городу мы обязаны имперской идеей, до самых нечеловеческих ее изводов. Максим приезжает мстить этому страшному городу, его мифу с бесконечной зимой, с метафизикой «Вечного льда»… Он приезжает якобы победителем, но оказывается слабее — очень человеческая история и своего рода мой авторский комплекс. Но это не только метафизика. Это физика; зима в этом городе вредна и даже опасна для здоровья.

Почему тогда ты приехал и живешь здесь?

В Москве, заходя в метро, я чувствую себя таджиком. А здесь я чувствую себя жителем нормального пешеходного города. Как-то мне нужно было встретиться с человеком с Петроградки, и он не хотел ехать ко мне на Сенную, говоря, что уже был в центре месяц назад. Это болотно-островное, локальное сознание мне очень близко. При всем имперском ужасе, этот город близок и соразмерен человеку. А вообще хорошо сказал про Питер еще один неместный писатель — Коля Кононов из Саратова. Что-то вроде того, что этот город для меня — тяжелая мастерская.

У тебя в романе фантасмагорически связались несколько линий из истории города: Киров, блокада…

Киров возник потому, что мне нужен был сильный начальник, хозяин города. Исторический Киров на эту роль не подходит, но здесь по крайней мере можно было пофантазировать, так как он превратился в символ, за ним стоит мифология. Потом, Киров же из-за любви погиб, его убил муж любовницы. Для писателя в этой истории содержится очень мощная энергия. Вообще же всю эту блокаду я увидел как-то раз зимним вечером, когда шел по мостику между Михайловским замком и Летним садом.