Москва
Москва
Петербург

Время и деньги. Интервью с Андреем Кончаловским

Скоро в Театре на Малой Бронной сыграют премьеру: «Мисс Жюли» c Юлией Высоцкой в главной роли. Это второй спектакль, который поставил в Москве Андрей Кончаловский. Корреспондент Тime Out Инна Буцаева пришла на репетицию, чтобы поговорить с режиссером о театре, России и его семье, и выяснила, что скоро Кончаловский возьмется за Шекспира.

Андрей Сергеевич, скажите, почему вы решили ставить пьесу «Фрекен Жюли»? Не потому ли, что главную роль будет играть тоже в некотором роде фрекен Жюли — Юлия Высоцкая?

Потому, что мне захотелось. И потому, что Высоцкая. Меня очень вдохновила «Фрекен Жюли» в постановке Бергмана. Сложная пьеса, трудная роль. Я очень люблю Стриндберга, Шекспира и Чехова. И хочу их ставить без остановки.

А почему вы решили работать с Юлией Высоцкой?

Потому что она большая актриса. Она показала это в «Чайке».

Андрей Сергеевич, вы и Юлия — люди разных поколений. Во время работы кто кого, так сказать, ломает, подстраивает под себя, под свое мировоззрение и представление о профессии?

Мы не подстраиваемся. Она актриса, а я режиссер — мы помогаем друг другу.

Как вам работается с собственной женой? Не осложняются ли творческие взаимоотношения семейными и наоборот?

Глупости! Семья семьей, а работа работой, это отдельные вещи. Мы, когда приходим домой, не говорим о работе. Нет, о творчестве мы говорим, но не о работе.

Можно ли сравнить ваш творческий тандем с классическими примерами из кинематографа, например с такими союзами режиссера и актрисы, как Федерико Феллини и Джульетта Мазина, Вуди Аллен и Мира Сорвино?

Пусть сравнивают другие. Мне это не приходило в голову.

Андрей Сергеевич, скажите, клановость или семейная корпоративность в творчестве не мешает, не сковывает вас? В одном из интервью Анна Михалкова сказала, что хочет оторваться в творческом плане от вашей династии, от папы, от брата…

Ну, если хочет, то пусть отгораживается… Дети всегда должны бежать от родителей — они хотят независимости, это нормальный процесс. У Ани одна проблема, у Егора — другая. Ведь он тоже независимость свою завоевывает: снимает кино, какое считает нужным. Со мной не советуется.

Вы долго жили в Америке и вернулись на родину. С чем это связано?

В Америке мне больше не интересно. Те картины, которые я мог бы там снимать, меня не привлекают. Я не модный режиссер. У меня всегда были картины, трудные для проката. Я не гожусь для Голливуда. Все мои фильмы, кроме «Танго и Кэш», — авторские. Так что мне в Америке делать нечего. В 80-е годы там еще были какие-то возможности. А после, в 1995-1997-м все это кончилось, народ изменился.

А не тесно ли вам в России?

Я очень много езжу, работаю. Ставлю оперы, очень нравятся мне и телевизионные проекты, здесь у меня много планов (тот же телепроект Юли, который я продюсирую).

Он вам нравится?

Конечно, я же его продюсирую! «Едим дома!» — это серьезный проект. Мы учим хорошо есть, правильно и со вкусом. Для этого не обязательно ехать во Францию.

А для Юли это что?

Работа. Серьезная работа.

Не хобби? Она не получает от этого удовольствие?

Нет-нет. Хобби — это готовить для любимых. А это — профессиональная деятельность.

Есть ли у вас какие-то новые идеи?

Я хочу поставить многосерийный фильм о Рахманинове. Вернее, минисериал, который мы написали вместе с Нагибиным 20 лет назад. Потом я рок-оперу хочу ставить — мы делаем ее с Яшенцевым, Марком Розовским и Артемьевым. Шекспира надо ставить… Сценарий пишу про «глянец»…

Андрей Сергеевич, хотелось бы знать, как вам живется в России, переживающей трудности, кризисы? Вы готовы разделять ее участь, терпеть финансовые проблемы?

Конечно готов разделять! Вы знаете, мне живется хорошо, я же счастливый человек. Делаю то, что мне хочется, и еще за это деньги получаю, у меня прекрасная жена, дети. Много детей. Я езжу в Италию, когда хочу. В России сейчас жить хорошо, потому, что из нее можно уехать. Вот когда нельзя было уехать, тогда из нее надо было бежать.

В одном из своих интервью вы сказали, что страх спасет мир. Вы боитесь? Вас спасает страх?

Да. Так ведь все боятся. Все живое спасает страх — это инстинкт. Что такое инстинкт самосохранения? Страх. А как же иначе?! Герои — это не те, кто не боятся, а те, кто могут побороть страх.

Не испытываете ли вы культурного шока от хамства и всяческого рода негативных проявлений сограждан? И вообще, сталкиваетесь ли вы с хамством?

Ну-у, хамство в России было всегда. Мы закалены: посмотрите на людей в метро, какие у них иногда агрессивные лица. Эта агрессивность связана с тем, что мы живем в XVI веке, там так и полагается. В Англии XVI века все приблизительно так и было. Только без «калашниковых». Были луки, яды и кинжалы.

Вам это резко бросается в глаза, прямо в Шереметьево?

Конечно сразу! Я, как только схожу с самолета, сразу конвертируюсь: «Все, дома, дома„. Но это неважно, это другой вопрос… Нам это нужно принять, и мы приняли и привыкли. Я, например, прекрасно себя чувствую на пятиметровой кухне, которая у меня была сорок лет назад. Нормально. 40 метров — лучше, но на 5 метрах тоже вполне нормально. Нас в этом смысле советская власть очень закалила.

Долгое время вас называли Андроном. А теперь чаще — Андреем Сергеевичем. Это с чем-то связано?

Андрон — это домашнее имя. Меня так дедушка называл. Я не люблю, когда этим именем пользуются все.

Если можно, расскажите о вашей встрече и знакомстве с Юлией.

(После небольшой паузы). По поводу культурного шока и России… Знаете, лучше иногда искреннее хамство, чем фальшивая улыбка. Потому что к искреннему хамству ты готов, как и к искренней радости, — а когда улыбка фальшивая, то и радость фальшивая. Так что во всем есть и хорошее и плохое. С одной стороны, в России хамство, а с другой стороны — искренняя радость. И еще — там, на Западе, все чище, культурнее, лучше организовано, но многие вещи уже потеряны и потеряны навсегда! Вы верите, там театра вообще нет! Он умер. Есть Бродвей, производство денег. Во Франции ¾ театров зависят от государства… Зритель ушел навсегда! Театр умер потому, что у зрителя нет времени. Русский зритель, к счастью, еще не понял, что время — это деньги. Поэтому здесь ходят в театр. Театр в России существует потому, что жив еще замечательный отсталый русский зритель. К счастью, отсталый… Вот когда мы их догоним, театр кончится. У нас будут бесконечные рекламы, шоу, поп-культура, спектакли со звездами… Но это не театр! В театр идут на постановку режиссера или на какого-то актера, но не потому, что он телезвезда, а потому, что просто хороший артист. Телезвезды — они вообще играть не умеют, как правило. Вот здесь у нас есть шансы все сохранить, если мы не будем скачками, вприпрыжку бежать за Западом. (Пауза.) А по поводу Юли — читайте мою книжку, там все написано. И как мы познакомились в лифте. (Пауза.) Юля до знакомства со мной вообще не готовила. У нее и возможности такой не было. Она получала так мало денег, что в основном варила сгущенку и мазала ее на черный хлеб. Минская студентка. Я не думал, что она будет готовить. Питались по ресторанам в Лондоне. А когда она решила попробовать, вдруг открылся талант. Талант — это способность воспринять, переработать и отдать. Человек невосприимчивый не может быть талантливым. Мы сейчас повара берем. И учим его.

Юля учит?

Да-да. Юля учит. А вообще, знаете, я нигде не ем лучше, чем дома! Блюда и китайской, и итальянской, и японской, и русской кухни дома всегда лучше, чем в любом ресторане. И это убивает Юлю, потому что она хочет в ресторан, а я говорю: будем есть дома… Я с вами прощаюсь. Всего доброго!


ЛЕВ ЗИМОЙ

Творческий союз Андрея Кончаловского с красавицей Высоцкой начался с фильма „Дом дураков“ (2002). Затем последовали „Лев зимой“ (2004) и два спектакля: прошлогодняя „Чайка“ в Театре им. Моссовета и „Мисс Жюли“ по пьесе Стриндберга, написанной с вызывающей откровенностью.

Андрей Кончаловский всегда обладал исключительной интуицией. Если его первый, феноменально ранний успех — венецианский „Бронзовый лев“ за дипломного „Мальчика и голубя“ — еще можно было объяснить счастливой случайностью, то во всехпоследующих фильмах Андрея Сергеевича виден не только профессионализм, но и невероятное чутье на модные тренды. В бурные импрессионистские 60-е он снимал и яростные драмы („Первый учитель“), и приглушенные психологические зарисовки (“История Аси Клячиной»). В холодные 70-е — консервативные и строгие экранизации русских классиков («Дворянское гнездо», «Дядя Ваня») и «экспортное» кино («Сибириада»), призванное убедить Европу в том, что русские тоже не чужды модной, как тогда у нас думали, эротики.

Эмиграция в Америку, обычно действовавшая на отечественных художников как холодный душ, ничуть не повлияла на работы Кончаловского — он снимал так же качественно, продолжал экспериментировать с жанрами и по-прежнему работал со звездами — теперь уже голливудскими. Правда, в конце концов коммерческий талант сыграл с режиссером странную шутку — продолжая чувствовать зрительскую и фестивальную конъюнктуру, исправно собирая призы и награды, Кончаловский вылетел из мейнстрима на обочину. Российская критика перестала воспринимать его как «своего», и, вернувшийся на родину, режиссер превратился в иностранца, торгующего русской фактурой.

Впрочем, Андрей Сергеевич нашел выход и из этого тупика — и выход,как всегда, изящный. Он занялся большими, вполне имперскими проектами — классическими операми: поставил «Евгения Онегина» Чайковского в «Ла Скала», «Войну и мир» Прокофьева — в Мариинском театре и «Метрополитен Опера», «Бал-Маскарад» Верди — в Мариинском. А сейчас, тоже весьма своевременно, перешел к малым формам — театральным спектаклям, поставив «Чайку» и «Мисс Жюли». После Чехова и Стриндберга режиссер намерен наконец взяться за Шекспира.

21 февраля 2005
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация