Москва
Москва
Петербург
Чулпан Хаматова: «Я становлюсь уголовной преступницей»

Чулпан Хаматова: «Я становлюсь уголовной преступницей»

Проблемы сегодняшней жизни помогли актрисе сыграть пережившую концлагерь героиню спектакля «Враги: история любви».
Насколько сценическая версия Евгения Арье адекватна роману Башевиса Зингера?

Если бы нашелся человек, который сказал бы мне, о чем этот роман, и убедил бы меня, что именно это имел в виду Зингер, когда писал, я бы его очень поблагодарила. Потому что роман очень сложный. С одной стороны — ироничный, с другой стороны — сентиментальный, и базируется на этих полярных широтах. Год назад Арье ставил тот же материал в своем театре в Тель-Авиве. Я видела тот спектакль и думаю, что для израильских актеров перемены, привнесенные режиссером на сцену «Современника», оказались бы большой неожиданностью. Арье — режиссер, который позволяет актеру находиться в сотворчестве. Это — самое сладкое, что может быть в этой профессии. Когда ты в совместном поиске, ты начинаешь понимать ценность своей профессии. Ты — не просто ремесленник, а художник.

Кто все же виноват в проблемах героев этой истории? Война?

Моя героиня, Маша, прошла концлагеря и выжила. С таким тяжким багажом эмоционального опыта пытается влиться в мирную жизнь и видит, сколько в этой «нормальной» жизни горя, несправедливости. Человек, в которого она влюбляется, несвободен. Рядом — больная мама, которую она уже однажды теряла и помнит это ощущение. Отсутствие денег. Долгожданная беременность оказывается ничем. Она борется и пытается жить, пытается быть счастливой. Метафорически выражаясь, все «враги» в этой «истории любви» — калеки, которые пытаются забыть, что они калеки. Люди без рук, без ног, с вынутыми частями тела, с вываленными наружу, волочащимися органами, все в крови. Они не могут подняться, но при этом пытаются жить. Война и концлагерь — всего лишь заострение темы. Ведь мы и сегодня, зная, что в жизни столько черного, которое никогда не станет белым, движемся дальше и пытаемся убедить себя, что черное станет серым. Хотя знаем, что не станет. Только деваться некуда. Надо жить.

Безрадостную картину нарисовали…

Может быть, в других странах, в другом обществе, в другой системе координат — там, где обеспечены самоуважение, безопасность и так далее, — у меня были бы другие мысли. Но в нашей стране сейчас такая сложная жизнь… Даже у меня, хотя меня впрямую не коснулась ни одна война, есть background, ставший причиной понимания, что я — не нормальный человек. Что моя личная позиция достаточно искалечена. Ходом современной истории. Непрекращающиеся войны, разболтанная экономика, открытое воровство, фальшивые лозунги, убийства, аресты…

Вы за этим успеваете следить? Притом что кроме профессии у вас есть важное дело в жизни — Фонд…

Это важное дело в жизни как раз очень зависит от системы, в которой я его делаю. Которая порождает просто абсурдные проблемы. Например, мошенники, которые наживаются, спекулируя проблемами больных детей. Если мы пытаемся бороться с ними, нас просто начинают запугивать. Наличие таких «конкурентов» внушает опасения за репутацию нашего Фонда, и это вынудило нас стать более осторожными в отношении наличных денег. Дело в том, что, согласно нашему замечательному законодательству, в тот момент, когда я беру наличные пожертвования, я становлюсь уголовной преступницей. Потому что многие благотворители не хотят писать сопроводительные заявления — желая творить добро тайно или не желая обижать меня недоверием. Но не брать наличных денег мы не можем, потому что, простите за крайность, похоронные бюро и морги работают за наличные деньги. И срочно купить некоторые лекарства можно только за наличные деньги.

Лет 15 назад в дипломном спектакле вы сыграли еврейскую девочку — Анну Франк. Интересно вновь погрузиться в эту культуру?

Хотя спектакль об эмиграции вообще, не понимая еврейской культуры, менталитета, традиций, сложно распутать какие-то узлы. Мы сыграем многие традиционные обряды и праздники, упомянутые в романе. Благодаря Анне Франк мне, наверное, было проще, чем остальным артистам. Я тогда дневала-ночевала в синагоге, пела вместе со всеми прихожанами. Очень этим всем пропиталась. Помню, Женя Дворжецкий мне что-то объяснял про мезузу, про ханукальные свечи… И говорил об этом с таким азартом! Я ведь абсолютно бескорневой человек, к сожалению. Типичный советский выкормыш… Вся интеллигенция в родной Казани была расстреляна-перерезана, носители языка, кто остался, в основном приехали из деревень. Мои родители не разговаривали по-татарски. Не умели. Моим предкам даже приходилось менять имена. Моя бабушка, которую все звали Сима, только годам к 11 узнала, что на самом деле ее зовут Симбике.

Вы недавно снялись в «Достоевском» Владимира Хотиненко в дуэте с Евгением Мироновым. Уже привыкли к такому партнеру или он продолжает удивлять?

Такого партнера, как Женя, у меня не было никогда в жизни. И сомневаюсь, будет ли еще. Это какое-то чудо — и личностно, и профессионально. Его присутствие так «вздергивает»! Раньше ты прыгала в длину на два метра, а тут ты должна прыгнуть уже на пять. Потому что он прыгает на семь! Он ведь вообще не похож на Достоевского! И никакого грима! Какая-то внутренняя перекоммутация всех точек тела. Включая строение носа и морщин на лице. Рядом с ним открывается значимость этой профессии.

31 января 2011,
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация