Москва
Москва
Петербург
Юлия Кристева: «У психоаналитика нет стетоскопа»

Юлия Кристева: «У психоаналитика нет стетоскопа»

Недавно Москву посетила знаменитый на весь мир ученый и автор романа «Смерть в Византии».
Какова для вас связь между лингвистикой и психоанализом? Почему вы объединили два этих занятия?

Я начала заниматься лингвистикой, потому что меня интересовала литература. Это с одной стороны. А с другой — меня интересовал структурализм Леви-Стросса, который во многом заимствовал метод Романа Якобсона, но в приложении к мифу. Довольно быстро я поняла, что богатство опыта художественной литературы столь велико, что лингвистическая сухость не может всего учесть. И меня стала интересовать личность говорящего человека. То есть не просто фраза того или иного героя, но весь ментальный процесс, благодаря которому эта фраза возникает. И это привело меня к изучению русского мыслителя, который не был ни формалистом, ни постформалистом, — это Михаил Бахтин. И, отталкиваясь от этого, я стала изучать сюжет, историю — кто говорит и в каком контексте говорит. То есть то, что у Бахтина связано с терминами «диалог» и «карнавал». А теория Фрейда мне позволила углубить идеи Бахтина. То есть — когда мы говорим о страсти, о чувствах, о переходе от одной привязанности к другой, о жизни, смерти — все это Бахтин рассматривал в традициях постгегельянства, более в аспекте философском, нежели персоналистическом. И очень быстро от лингвистики я перешла к психоанализу. Но связь анализа с лингвистикой, конечно, присутствует. Потому что психо анализ осуществляется с помощью языка, речи. У психоаналитика нет стетоскопа, он не пользуется рентгеном. Язык — единственный его инструмент.

Психоанализ — это практика. Вы практикующий психоаналитик?

Конечно, психоанализ — это практика. Но для того, чтобы практиковать, нужно получить образование. Что я и сделала. Сначала я изучала психоанализ самостоятельно — на протяжении 13–14 лет. Затем я училась в Институте психоанализа, в котором преподается теория психоанализа. Потом у меня появились пациенты, которыми я занималась под контролем более опытных специалистов. Я им рассказывала о своей практике, а они давали мне советы и рекомендации — то, чем я занималась здесь, в Москве, в эти дни с российскими коллегами. Это долгий, очень долгий процесс посвящения в психоанализ…

У вас есть пациенты?

Да, конечно. И их много.

То есть теорией вы не ограничиваетесь?

Нет, я практикую весь день — по понедельникам и пятницам. Вторую половину дня — по средам и четвергам. Это много. Сейчас это у меня занимает больше времени, чем преподавание. Для того чтобы попытаться понять уникальность пациента, нужно самому быть уникальным. Опираясь на свои желания и творческую энергию, можно увидеть желания и творческие особенности другого. Это акт довольно мистический. Ощущение, что ты можешь переместиться в другого. Глядя на вас, я, например, чувствую, что нам есть что сказать друг другу. Это возможность чувствовать вместе. И если вы попросите меня подвергнуть вас психоанализу — я это сделаю.

Кто повлиял на Юлию Кристеву

Постструктурализм Ролана Барта с его стремлением освободитьтекст от личности, свести смысл текста к чистой знаковой структуре («Нулевая степень письма», «Смерть автора») определил интересы Юлии Кристевой, только вступавшей в науку (в частности, ее работу «Революция в поэтическом языке»). Вначале работы Клода Леви-Стросса, основателя школы структурализма в этнологии («Путь масок», «Структурная антропология» и др. труды) показали, что структурализм применим в изучении мифа. А миф — это не просто знак, а спрессованная история знака, то есть жизнь человека и социума, зафиксированная в ритуале и жесте, в памяти и сознании. Иначе говоря, структура текста свидетельствует еще и о мифе. Затем Михаил Бахтин заставил ее увидеть, что текст (и личность как текст) вбирает в себя чужие голоса, что это диалог, полифония (любопытно сравнить «Поэтику Достоевского» Бахтина и «Полилог» Кристевой). Текст — это реакции на голос другого, ирония, осмеяние, карнавал. Это вечные вопросы страсти, любви, смерти в постоянном споре, разноликом действии. Однако и здесь личность как будто размывалась в истории. Cледующим шагом на этом пути персонализации знака (при всем понимании его многомерности и универсальности) стало увлечение психоанализом и школой Жака Лакана с его попыткой соединения структурализма и психоанализа (см., например, работу Лакана «Функция и поле речи и языка в психоанализе»). На этом во многом строятся ее книги «Черное солнце», «Вначале была любовь» и другие. Наконец, Умберто Эко своими романами («Имя Розы», «Маятник Фуко») дал пример соединения научных занятий (не будем забывать, что Эко тоже семиотик) с художественным творчеством, истории с современностью и повлиял на Кристеву-писательницу («Смерть в Византии» в первую очередь).

 

 

16 декабря 2010
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация