Москва
Москва
Петербург

Князь

Константин Богомолов поставил в «Ленкоме» спектакль с подзаголовком «Опыт прочтения романа Достоевского “Идиот”».

У спектаклей Богомолова есть особенность: они провоцируют на творчество. Ну или на скандал — это уж кому что дано. Но нельзя же просто так стерпеть этот бешеный заряд и густой морок. С этим хочется что-то сделать. Как хотелось в детстве дописать все книжки: придумать, что было до и что будет дальше. И сыграть всех.

Желание сыграть всех не чуждо и Константину Богомолову — он и раньше выходил в собственных спектаклях, заменяя заболевших артистов. Но главную роль в своей постановке «получил» впервые. Историю, вычитанную им из Достоевского, ему важно рассказать лично, без посредников.

«Князь» начинается почти как в обычном театре. В гулкую, пустую комнату, сооруженную художницей Ларисой Ломакиной на сцене «Ленкома» — с белыми, грязно оштукатуренными стенами, дверями по бокам и камином в глубине (весь первый акт те, кто читал «Идиота», ждут, что в нем станут жечь ассигнации) — входит приехавший из Трансильвании князь Мышкин.

Такого настоящего Мышкина давно уже не было. В мешковатом сером костюме, седой, застенчивый и жалкий, Богомолов в этой роли напоминает фотографии Мышкина-Иннокентия Смоктуновского и Мышкина-Юрия Яковлева разом. Вот он стоит у портала, пока генерал Епанчин (Иван Агапов) уговаривает генеральшу принять дальнего родича. Тонкая улыбка, порхающая на лице, и вся кротко-понурая поза делают его неотразимым. Нет, это не режиссерский показ, а именно игра, странным образом гипнотизирующая зал.

Поначалу Богомолов-режиссер точно следует тексту и сюжету. Каллиграф Мышкин, по-детски восхищающийся воображаемыми писчими принадлежностями Епанчина, даже чем-то напоминает Башмачкина из «Шинели». Конечно, ему сострадаешь — как иначе? Все меняется, как только Епанчин велит Мышкину написать на открытке слово «поздравляю». И покажет открытку, а под песню «Прекрасное далеко» над камином появится увеличенная проекция: красотка лет восьми, томно подкатившая глазки. И тут Мышкину станет дурно: потемнев лицом, все крепче сжимая колени, он станет оседать, удерживаясь за край стола. Вот почему в титрах он назван «князь Тьмышкин». Потому же в прологе мелкий достоевский чиновник Фердыщенко (Алексей Скуратов) заявлял, что стал начальником детской комнаты милиции, чтобы «защитить мир от детей», а звонкая простоквашинская песенка «Кабы не было зимы…» скрежещет, походя на истерический хрип.

«Заело что-то», как говорил персонаж того же Алексея Скуратова, подсаженный баламутить публику в богомоловском «Борисе Годунове». Да, заело. И потому в «Годунове» без конца убивали юного царевича Димитрия (он, кстати, был превращен в девушку) — русская смута растягивалась на века. А в «Князе» частная история Мышкина, Рогожина и компании престарелых сладострастников, погубивших Настасью Филипповну, лишь поначалу кажется рассказом о растлении юных, а потом достигает экзистенциального размаха. Что-то заело в человеческом устройстве — вот о чем «Князь».

Утонченный Мышкин оказывается чудовищем. Облаченный в генеральский мундир Рогожин (Александр Збруев) — не лучше, но стар. В семействе Епанчиных маменька (Наталья Щукина) — аппетитна, свежа и читает стишки про любовь. А вот дочка Аглая — почти старушка с детским голосом (Елена Шанина остроумно и бесстрашно играет эту старческую ребячливость).

Худая, высокая Настасья Филипповна (Александра Виноградова) кажется то супермоделью, то кривлякой-пэтэушницей. С Рогожиным она знакомится, выглядывая меж прутьев решетки Летнего сада, словно из милицейского «обезьянника», стоя на коленях и по-детски вытянув губы дудочкой: Рогожин корчится от соблазна. Сцена (хочется сказать «кадр» — Богомолов по-киношному разбивает спектакль на фрагменты, в конце которых актеры скрываются в боковых дверях, а потом выходят заново) напоминает о балабановском «Грузе-200».

Самое зловещее — когда Настасья, сюсюкая, рассказывает историю своего соблазнения. А потом вдруг «выключает» ребенка, удаляясь походкой «от бедра». Ее сюсюканье — вечный соблазн, но и вечная кара. И потому Тоцкий (Виктор Вержбицкий) норовит отойти от нее подальше, для пущей неуязвимости навесив на пиджак значок депутата. Впрочем, настоящая фамилия Тоцкого здесь Ашенбах — как у героя «Смерти в Венеции», пожилого ученого, так нелепо влюбившегося в подростка. Позаимствованный у Томаса Манна текст, с помощью которого Вержбицкий доводит начатый Богомоловым гипноз до морока — о том, о чем и весь Достоевский: прихотливо и мучительно устроен человек.

Метаморфозы Вержбицкого: из величественного интерпретатора текста Манна он превращается в умирающего мальчика Ганю Иволгина (так в «Князе» зовут подселенного из «Карамазовых» Илюшу Снегирева), потом в жестоковыйного доктора, а потом — в вереницу юных пациентов хосписа, весело рассказывающих, что «умирают, ничего не совершив». Все это лишь усиливает ощущение: что-то не так в этом мире, населенном старыми и малыми детьми.

Самая страшная сцена: милиционер Фердыщенко, небрежно закидывающий в камин ворох детских вещичек, больше не нужных обитателям хосписа. Из трубы, поставленной на авансцене, идет обычный пар. Но в зале кажется, что пахнет чуть ли не горящими телами. Вот так в «Юбилее ювелира» у Богомолова на пустую кровать демонстративно клали свернутое кулем одеяло — и говорили, будто это спящий старик. Зритель тут же переставал кашлять и шуршать программками.

К финалу каждая деталь, казавшаяся поначалу вполне реалистичной, воспринимается зловещим, гротесковым эстетством: слишком синий мундир Епанчина гармонирует с улетевшим у Насти шариком цвета «электрик». Издевательски шелестят листьями березки в кадках; молодожены Тьмышкин и Аглая слишком картинно растягиваются в шезлонгах, а Фердыщенко, натянув маску-балаклаву, поет песню мухи, предвкушая гибель Настасьи и переиначив последнюю строчку песни Окуджавы про улетевший шарик: «А муха вернулась — и села на труп». Спектакль дорастает до кромешного кошмара, все герои которого давно уже не люди, а упыри.

У Рэя Брэдбери есть рассказ про астронавтов, за миллиарды миль от земли обнаруживших славную полянку, где резвятся веселые зверушки. Но их бег замедляется, блеяние становится истошным — и они падают замертво: кто-то невидимый не повернул огромный ключ, торчавший в центре этой марсианской пасторали. Вот так герои «Князя» то и дело замирают, таращась в пустоту и странно намагничивая зал — словно вот-вот будет всем нам какой-то ответ. «Главное — чтобы бог поверил в нас», — эту фразу Мышкин-Богомолов повторяет несколько раз.

20 апреля 2016,

Афиша

Места

Ленком

Ленком

Загружается, подождите...
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация