Эссе by Гессе - Фото №0
Новый сборник представляет Германа Гессе в качестве критика и эссеиста.

На протяжении всей долгой жизни (а умер он почтенным 85-летним мэтром) Гессе откликался как на культурные события настоящего, так и на величественные явления прошлого. В молодые годы журналистика и литературная критика в определенной степени даже кормили начинающего автора. Видимо, поэтому сборнику с подзаголовком «эссе о литературе» на деле присуще жанровое разнообразие: от коротких заметок чуть ли не в формате Time Out до развернутых размышлений о смысле чтения, миссии писателя и закате Европы (мысль, обозначенная Шпенглером, но в итоге вычитанная в художественной форме у… Достоевского).

Сказать по правде, некоторые критические (или скорее просветительские) ремарки Гессе выглядят подшитыми чуть не для галочки. Что, например, нашему читателю скажет полустраничное высказывание о Пушкине, смысл которого сводится к тому, что русские почему-то отдают тому предпочтение перед всеми иными поэтами, иностранцу же его стихи не оценить, а вот прозе Александра Сергеевича присуще «благородное мастерство рассказчика и тонкий романтизм»? Спасибо за наблюдение!

Вообще говоря, литературно-журналистское творчество великого германца, нобелевского лау- реата, да и просто гуру местами разочаровывает, выглядит сводом общих мест. Возможно, это потому, что неочевидная современникам правота в итоге взяла верх в потомках. Но кто знает. Как бы то ни было, сейчас мало кого может удивить хипповский коктейль из пацифизма, христианского мистицизма, дальневосточных ароматов и запутанных экзистенциальных тропинок. У Гессе были и будут свои адепты, но у человека стороннего нет-нет да промелькнет крамольная мысль, что мы имеем дело с предтечей Паоло Коэльо — правда, в разы эрудированнее и тоньше, как того требовала его эпоха. Тем забавнее читать некоторые пассажи, как, например, отклик на «Восстание масс» Ортеги-и-Гассета, где Гессе журит испанца за «некоторую вульгарность», но в целом высказывает озабоченность проблемой власти толпы и размывания индивидуальности. У этих двух фигур есть созвучие не только в именах (Гессе — Гассет), но при всей популярности — до намеренной профанности — Ортеги-и-Гассета как философа во многом он оказывается оригинальнее Гессе. Сборник держится на двух более-менее развернутых эссе, в одном из которых автор выясняет свои отношения с Гете, в другом — с «русским Карамазовым» Достоевского. Ради полярных сопоставлений, которые могут возникнуть у относительно просвещенного читателя, именно их и стоит прочесть.

Влюбленный в Гете автор видит в нем весь спектр добродетелей европейского человека, а из тонких моментов подмечает буржуазность и, как следствие, попытку поставить духовные свершения на службу обывательской идеологии, а также воспитательный зуд. Не застревая в полемике, позволим себе предположить, что гипотетический «европейский человек» времен Гете и современник Гессе — это, в общем-то, две большие разницы. В Достоевском же (или, вернее, в его героях) классик выделяет новый человеческий тип, который так и назван — «русским Карамазовым», шире — «русским человеком», сочетающим в себе богоискательство с почти абсолютной бытовой аморальностью. Этот тип, по Гессе, и есть тот варвар, который обрушит «позднюю осень» западноевропейской цивилизации в сибирские морозы. Что ж, в чем-то автор угадал, за одним уточнением — эссе о «русском человеке» было написано вскоре после Первой мировой, в разгар гражданской войны в России. А вот последующий Рагнарек Второй мировой просвещенные европейцы устроили сами, и справились при этом не хуже «русских Карамазовых».