Петербург
Москва
Петербург
Эссе by Гессе

Эссе by Гессе

Новый сборник представляет Германа Гессе в качестве критика и эссеиста.

На протяжении всей долгой жизни (а умер он почтенным 85-летним мэтром) Гессе откликался как на культурные события настоящего, так и на величественные явления прошлого. В молодые годы журналистика и литературная критика в определенной степени даже кормили начинающего автора. Видимо, поэтому сборнику с подзаголовком «эссе о литературе» на деле присуще жанровое разнообразие: от коротких заметок чуть ли не в формате Time Out до развернутых размышлений о смысле чтения, миссии писателя и закате Европы (мысль, обозначенная Шпенглером, но в итоге вычитанная в художественной форме у… Достоевского).

Сказать по правде, некоторые критические (или скорее просветительские) ремарки Гессе выглядят подшитыми чуть не для галочки. Что, например, нашему читателю скажет полустраничное высказывание о Пушкине, смысл которого сводится к тому, что русские почему-то отдают тому предпочтение перед всеми иными поэтами, иностранцу же его стихи не оценить, а вот прозе Александра Сергеевича присуще «благородное мастерство рассказчика и тонкий романтизм»? Спасибо за наблюдение!

Вообще говоря, литературно-журналистское творчество великого германца, нобелевского лау- реата, да и просто гуру местами разочаровывает, выглядит сводом общих мест. Возможно, это потому, что неочевидная современникам правота в итоге взяла верх в потомках. Но кто знает. Как бы то ни было, сейчас мало кого может удивить хипповский коктейль из пацифизма, христианского мистицизма, дальневосточных ароматов и запутанных экзистенциальных тропинок. У Гессе были и будут свои адепты, но у человека стороннего нет-нет да промелькнет крамольная мысль, что мы имеем дело с предтечей Паоло Коэльо — правда, в разы эрудированнее и тоньше, как того требовала его эпоха. Тем забавнее читать некоторые пассажи, как, например, отклик на «Восстание масс» Ортеги-и-Гассета, где Гессе журит испанца за «некоторую вульгарность», но в целом высказывает озабоченность проблемой власти толпы и размывания индивидуальности. У этих двух фигур есть созвучие не только в именах (Гессе — Гассет), но при всей популярности — до намеренной профанности — Ортеги-и-Гассета как философа во многом он оказывается оригинальнее Гессе. Сборник держится на двух более-менее развернутых эссе, в одном из которых автор выясняет свои отношения с Гете, в другом — с «русским Карамазовым» Достоевского. Ради полярных сопоставлений, которые могут возникнуть у относительно просвещенного читателя, именно их и стоит прочесть.

Влюбленный в Гете автор видит в нем весь спектр добродетелей европейского человека, а из тонких моментов подмечает буржуазность и, как следствие, попытку поставить духовные свершения на службу обывательской идеологии, а также воспитательный зуд. Не застревая в полемике, позволим себе предположить, что гипотетический «европейский человек» времен Гете и современник Гессе — это, в общем-то, две большие разницы. В Достоевском же (или, вернее, в его героях) классик выделяет новый человеческий тип, который так и назван — «русским Карамазовым», шире — «русским человеком», сочетающим в себе богоискательство с почти абсолютной бытовой аморальностью. Этот тип, по Гессе, и есть тот варвар, который обрушит «позднюю осень» западноевропейской цивилизации в сибирские морозы. Что ж, в чем-то автор угадал, за одним уточнением — эссе о «русском человеке» было написано вскоре после Первой мировой, в разгар гражданской войны в России. А вот последующий Рагнарек Второй мировой просвещенные европейцы устроили сами, и справились при этом не хуже «русских Карамазовых».

16 июля 2010
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация