Москва
Москва
Петербург

Золото Бунта

u u u u u Мнение редакции
Автор:

Первое и самое сильное впечатление от книги - графическое. Текст пестрит черточками ударений, словно пособие по русскому языку для иностранцев. И это не авторское жеманство. Роман написан невероятно густым и своеобычным языком - едва ли не в каждой фразе современный горожанин натыкается на незнакомые слова, чье значение можно понять только по контексту: "Барка, теряя ход в запáдине поворота, прямиком шла носом в берег почти под камнем Кликунóм". "На óзды с кормы и с носа положили палубы и поверх красной доски прижали их тяжёлым обнóсным брусом."

Действительно, в мире, куда погружает тебя пермяк Иванов, чувствуешь себя почти иностранцем. Но этот мир великой уральской реки, по которой сплавляются нагруженные железом с заводов господ Демидовых и Строгановых громадные тысячепудовые барки, ведомые суровыми и отчаянными лоцманами-сплавщиками, завораживает. Он полон тяжелой работы и чистого упоения в бою. Ледяные воды и непроходимые леса кипят богами и демонами. Души передаются здесь через соития, а деревянные идолы-ургаланы хранят их не хуже нательных крестов.

И самое поразительное, что это не высосанный из пальца условный мир славянского фэнтези, а конкретное место в конкретную эпоху, с историческими фамилиями и географическими названиями - Прикамье, по которому четыре года назад прокатился пугачевский бунт. Читая роман, не думаешь, насколько корректно автор воспроизвел взаимоотношения оброчных мужиков и заводского начальства, расколoучителей и вогульских (мансийских) шаманов. Не думаешь и о разбросанных там и сям постмодернистских штучках (злой гений, держащий в руке весь сплав, слеп, как преподобный Хорхе из "Имени розы"; прозвище главного героя - Переход - явно намекает на его пограничное положение между мертвыми и живыми). Даже хитросплетения детективного сюжета, закрученного вокруг поисков погибшего сплавщика и пугачевского золота, отступают на второй план перед простой мыслью: насколько же велика и непредсказуема наша страна, если даже европейские предгорья Урала кажутся каким-то толкиеновским Средиземьем.

Четыре вопроса Алексею Иванову

Почему после легендарной древности XV века ("Сердце Пармы") и злободневной современности ("Географ глобус пропил") Вы выбрали относительно спокойный 1779 год?

Спокойные годы бывают для государств и для народов, а для живой человеческой души спокойных лет быть не может. В данном же случае выбор был предопределён конкретным историческим памятником: Демидовским крестом, и доныне стоящим на берегу реки Чусовой. На нём написано "Поставленъ оной крестъ на семъ месте 1779 года маiя 31 числа". Чем не ноу-хау: датировать свой роман памятником?

Средний Урал предстает в романе автономным миром, не имеющим ничего общего с центральной Россией и вообще с европейской цивилизацией. Добивались ли Вы этого эффекта сознательно?

Это не "эффект", а обычная адекватность описываемой среде. В "уральской историософии" сейчас крепнет такое понятие - "горнозаводская цивилизация". Урал в XVIII веке, действительно, был и "государством в государстве", и "миром в мире". Здесь были и свои владыки, и свое войско, и свои деньги, и свои законы, отличные от общероссийских, и свой смысл жизни. Судить об этом (в какой-то степени) можно по сказам Бажова, которого тоже подозревают в претензии на демиургичность Толкиена.

Откуда вам известна профессиональная лексика уральских сплавщиков конца XVIII века? Или всё-таки язык романа - художественная реконструкция?

Существуют словари. До сих пор некоторые писатели умеют ими пользоваться.

22 сентября 2005,
Золото Бунта
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Отзывы
Пока не было оставлено ни одного отзыва. Станьте первым!
Обсудить на форуме
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация