Пока все дома: депрессия в большом городе. Как распознать, что с этим можно и нужно сделать

Москва — город стресса. Сумасшедший ритм мегаполиса негативно влияет на качество жизни и угрожает нашему ментальному здоровью. Time Out поговорил с психиатром Надеждой Пановой и психологом Дмитрием Дюковым о том, как формируются психические заболевания, как понять, что пора обратиться к специалисту и как выбрать врача, который поможет справиться с болезнью.


Надежда Вячеславовна Панова

главный врач клиники психического здоровья «Эмпатия»

Дмитрий Дюков

практикующий психолог, автор блога «Дима помогает» в телеграме


Дмитрий: Московский ритм жизни — это расстояния и нагрузки. В спокойных городах люди работают пять через два, по семь часов в сутки. В столице к этому добавляется как минимум дорога на работу в перегруженном транспорте, как максимум — огромные переработки. В провинции не те масштабы, суммы, обороты, как в мегаполисах: здесь больше ответственности и больше стресса. Типичные московские профессии — из тех, кто ко мне обращается — в основном айти и другие офисные работники. Иногда встречаются инженеры, очень редко — врачи.

В Москве живут амбициозные и энергичные люди, и многим из них не подходит модель «рано завести семью, детей и работать на спокойной работе, получая невысокую, но стабильную зарплату». Кого-то устраивает такой сценарий, но если ты считаешь себя специалистом и при этом предрасположен к депрессии, обстановка тихой заводи будет тебя угнетать. Если тебе кажется, что ты способен на многое — ты чувствуешь, что просто обязан попробовать впрячься во что-то более сложное и интересное. Однако часто такие люди изначально предрасположены к тревожности и эмоциональным проблемам.

Иллюстрация: Рина Цунами

«Московский ритм жизни — это расстояния и нагрузки».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Московский ритм жизни — это расстояния и нагрузки».

Иллюстрация: Рина Цунами

О том, как формируется ментальное здоровье и почему никто не застрахован от расстройств психики

Надежда: Люди, даже здоровые, — неодинаковые. Представим условного ребенка: один родитель у него возбудимый и склонен скандалить, а у другого родителя ранимая нервная система. Ребенок может унаследовать любой из вариантов. На генетику наслаивается то, как ребенка вынашивали и рожали: например, он переживет гипоксию в родах и впоследствии будет легко уставать. То, как его кормили и лечили, тоже повлияет на развитие.

Допустим, мы говорим о человеке с ранимой нервной системой. Ему могут достаться родители с таким образованием и методами воспитания. которые уравновесят ситуацию. Может быть, он даже найдет сферу деятельности, в которой его восприимчивость будет бонусом. А если ребенок — давайте сравним детскую психику с ростком дерева — с точно такими же характеристиками попадет в странную, нервную или пугающую ситуацию, то психика будет приспосабливаться, и деревце, пытаясь выжить, вырастет кривое.

Это работает как ОРВИ: может заболеть каждый. Если ребенка хорошо кормили, он занимался спортом, у него хорошая генетика, он вел здоровый образ жизни — то скорее всего с каким-нибудь Covid-19 или ОРВИ он справится, оно будет протекать в легкой форме и не навредит организму. По аналогии с этим тревожное расстройство у него вызовет, например, реакцию дезадаптации, из которой человек выйдет и скомпенсируется сам либо с помощью психолога. Но если деревце уже кривое, а мы его еще сверху топором шандарахнем…

Иллюстрация: Рина Цунами

«Если ребенок — давайте сравним детскую психику с ростком дерева — попадет в странную, нервную или пугающую ситуацию, то психика будет приспосабливаться, и деревце, пытаясь выжить, вырастет кривое».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Если ребенок — давайте сравним детскую психику с ростком дерева — попадет в странную, нервную или пугающую ситуацию, то психика будет приспосабливаться, и деревце, пытаясь выжить, вырастет кривое».

Иллюстрация: Рина Цунами

Дмитрий: Деревце растет до условных восемнадцати лет, это такой период нервной системы, когда ты как пластилин и воспринимаешь вообще все. Во взрослом возрасте у тебя уже сформировались модели поведения — паттерны, — поэтому ты реагируешь на ситуации готовыми способами. Чем раньше мы лечим личностные расстройства и расстройства нервной системы, тем лучше. Скажем, если запускать депрессию, в какой-то момент она перерастет в хроническую форму — а ведь на ранних стадиях это полностью излечимо.

Надежда: Представим себе человека, который растет в какой-то глухой деревне, где все пьют суррогатный алкоголь и бьют друг друга арматурой. Даже переехав, он поначалу будет применять полученные паттерны. Если его вовремя выдернуть из этой среды, начать давать ему другие навыки, то он пластично переучится. Психотерапия таких людей — долгое, последовательное обучение новым способам справляться с реальностью.

Если человек долго находился в состоянии стресса, то те рецепторы, которые призваны отслеживать реакцию тревожности и включать стоп-сигнал, у него не работают или работают плохо. Он не может успокоиться самостоятельно. Даже если такой человек ушел из своей психотравмирующей ситуации и у него все хорошо — умеренный уровень стресса, скажем, потеря работы, делает его жизнь очень сложной. Биохимия взлетает, а самостоятельно вернуться он не может, потому что системы биологической регуляции разболтаны. Такие люди проще заболевают тревожными расстройствами, и это может происходить неоднократно: тогда понадобится длительная повторная психотерапия. Главное — отследить, что вам нужна помощь, и обратиться к специалистам.

Иллюстрация: Рина Цунами

«Если человек долго находился в состоянии стресса, то те рецепторы, которые призваны отслеживать реакцию тревожности и включать стоп-сигнал, у него не работают или работают плохо. Он не может успокоиться самостоятельно».

Иллюстрация: Рина Цунами

«Если человек долго находился в состоянии стресса, то те рецепторы, которые призваны отслеживать реакцию тревожности и включать стоп-сигнал, у него не работают или работают плохо. Он не может успокоиться самостоятельно».

О том, как понять, что ваше психическое здоровье не в порядке

Дмитрий: Мы постоянно чувствуем какие-то чувства. Иногда они меняются медленно и незаметно, и мы можем скатиться в депрессию за несколько лет и не обратить внимания на то, что у нас ухудшилось качество жизни. Мы в этом живем, поэтому такие вещи хорошо видны со стороны, но плохо отслеживаются изнутри. Людям кажется, что «хорошее или плохое настроение — это жизнь такая». Может быть, оно будет всегда подавленным, но ты как подавленное его не ощущаешь, пока тебе не объяснят, что это такое.

Зато ты можешь отследить, что ты стал путаться в своей работе, она дается тебе с трудом, тебе становится реально тяжело делать вещи, которые раньше получались без проблем. Снижение настроения, снижение мотивации, снижение когнитивных навыков — это очень важный признак. Ты просто перестаешь соображать, расстраиваются память и внимание: не помнишь, куда что положил. Еще один аспект — социальный. Становится тяжело разговаривать с людьми: трудно позвонить куда-то, вызвать сантехника, например. Занятия, которые раньше давались легко, становятся невозможными: «я не знаю, почему, но я боюсь общаться, это мне отвратительно».

Есть либидо, аппетит, вообще получение удовольствий. Человек в депрессии может либо резко набирать вес, либо сбрасывать его, потому что в зависимости от стресса люди либо перестают есть, либо наоборот. Вкус еды и сексуальное влечение — это самый низкий уровень, если он затронут, то мы уже говорим про тяжелую депрессию.

Иллюстрация: Рина Цунами

«Занятия, которые раньше давались легко, становятся невозможными: "я не знаю, почему, но я боюсь общаться, это мне отвратительно"».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Занятия, которые раньше давались легко, становятся невозможными: "я не знаю, почему, но я боюсь общаться, это мне отвратительно"».

Иллюстрация: Рина Цунами

Надежда: Человек вообще от всего перестает получать удовольствие. В случае с едой у него есть два выхода. Либо вообще перестать есть — «все пресное, невкусное, зачем, да я и голода не чувствую». Либо «как же, ну мне же было так хорошо от этой печеньки, может быть, я съем вторую и хотя бы тогда удовольствие вернется? А может быть, купить пирожное пожирнее?».

Дмитрий: Есть эстетические удовольствия: общения с людьми, музыка, кино и другие хобби. Они отваливаются раньше, уже в средних или легких депрессиях. Очень важен сон, это один из жестких показателей, потому что в депрессии мы либо спим много, либо почти не спим. Это равноправные варианты, нельзя сказать, что «много спать — это депрессия, а мало спать — это мания». Есть один универсальный признак: ты засыпаешь и просыпаешься «избитым». Вот это депрессия.

Надежда: Или же наоборот, тебя очень рано «подкидывает» в ощущении тревоги и ты не можешь спать.

Чем плоха депрессия: она ведет к утрате способности справляться с ежедневными делами, начиная с работы, учебы, отношений. В тяжелом состоянии люди буквально не могут купить еду, приготовить поесть, поддержать минимальное санитарное состояние жилища. Классическая ситуация: «друзья знают, что мне плохо, они затарили мне холодильник готовой едой, но я не могу встать и взять ее».

Иллюстрация: Рина Цунами

«Чем плоха депрессия: она ведет к утрате способности справляться с ежедневными делами, начиная с работы, учебы, отношений».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Чем плоха депрессия: она ведет к утрате способности справляться с ежедневными делами, начиная с работы, учебы, отношений».

Иллюстрация: Рина Цунами

Дмитрий: Конечно, все случаи мы не можем описать, но яркие признаки: потеря удовольствия, резкие изменения настроения, работоспособности, способности к обучению, мотивации, удовольствия, аппетита и сексуального желания, избегание социальных контактов.

О том, почему сейчас так «распространены» психические расстройства

Надежда: Часто говорят: «вот, мы блокаду пережили, никаких депрессий не было». Мы отвечаем: «те, у кого была депрессия, умерли в первый месяц блокады». Это ошибка выжившего: справились самые стойкие психотипы, а те, кто был болен, просто не пережили все эти периоды, которые вы нам приводите в пример.

В советской литературе никто не должен был депрессировать: все обязаны быть героями, а кто не герой, тот трус. Слова такого не было, об этом не писали, а, как известно, того, о чем не было написано в газете «Правда», не существовало. Этот механизм можно проследить, скажем, на примере отношения к коронавирусу. Люди из других городов, казалось бы, вполне адекватные, говорили: «это все выдумка, обычное ОРВИ, нет у нас никакой эпидемии». Отрицание коронавируса в тех регионах, до которых он просто еще не дошел, аналогично отрицанию депрессии. «Я не в депрессии, у меня нет никого знакомого в депрессии, значит, ее не существует».

В советской литературе никто не должен был депрессировать: все обязаны быть героями, а кто не герой, тот трус. Слова такого не было, об этом не писали, а, как известно, того, о чем не было написано в газете «Правда», не существовало.

Огромное количество случаев алкоголизма, особенно женского, маскировали депрессию. Кроме того, велась статистика суицидов, и мы знаем, что их было много. А ведь психически здоровые люди не заканчивают жизнь самоубийством. «У нас не было депрессии, а Ванька просто утопился от несчастной любви» — а это что было тогда?

Многие люди «уходили» в соматизацию: ментальное нездоровье скрывалось за физическим. О человеке говорили «вот, у него какой-то гастрит, он лежит, не ходит», но на самом деле это было соматическое проявление депрессии. Под маркой «ВСД», которой на самом деле не существует, пряталось огромное количество тревожных и депрессивных расстройств. А людям казалось, что «психических заболеваний нет, у нас просто ВСД, алкоголизм и давление скачет».

Иллюстрация: Рина Цунами

«Часто говорят: "вот, мы блокаду пережили, никаких депрессий не было". Мы отвечаем: "те, у кого была депрессия, умерли в первый месяц блокады"».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Часто говорят: "вот, мы блокаду пережили, никаких депрессий не было". Мы отвечаем: "те, у кого была депрессия, умерли в первый месяц блокады"».

Иллюстрация: Рина Цунами

Надежда: Кроме того, некоторые все-таки приходили к психиатрам, но боялись это афишировать. Частная практика существовала всегда: к врачу обращались «с черного хода», чтобы он карту не завел, но все-таки вылечил.

Иногда к нам обращаются подростки, и вместе с ними приходят их родители. Часто они спорят с назначениями и говорят: «надо справляться без лекарств, вот мы же смогли», приводят примеры из своей биографии, вспоминают бабушек и дедушек. И в этом момент ты думаешь: господи, если бы вас поколений пять назад начать антидепрессантами лечить, то сейчас у вас был бы совершенно другой уровень жизни. Вы не могли уйти от абьюзивного мужа, переехать из депрессивного региона, сменить работу. И с такой гордостью они рассказывают о том, как ночами рыдали, но ведь не пали так низко, чтобы пойти к психиатру!

Это есть в нашей культуре: нужно молчать, терпеть, не пытаться изменить свою жизнь, в том числе и свое внутреннее состояние. Такой посыл «страдать — это вообще нормально, все страдают и ты страдай». Возможно, именно поэтому людям кажется, что признать депрессию или тревожное расстройство — это заявить, что ты слабак и хуже других. Тем более страшно обратиться в психиатрию: «там же только совсем слабоумные или совсем инвалиды, нормальные люди сюда не ходят».

Есть отдельная стигма «ой, у меня ребенок к психиатру пошел, что соседи подумают». Это ужасно, отвратительно. Подростки читают тематические ресурсы, которых сейчас много, и начинают понимать, что такой подход — не норма. У них совершенно другой запрос на качество жизни: они не хотят страдать, они хотят жить хорошо, быть трудоспособными, иметь успехи в учебе, строить счастливые отношения. И они обращаются к нам гораздо чаще, чем старшее поколение, потому что они более грамотные.

Есть отдельная стигма «ой, у меня ребенок к психиатру пошел, что соседи подумают». Это ужасно, отвратительно. Подростки читают тематические ресурсы, которых сейчас много, и начинают понимать, что такой подход — не норма.

Мы много говорим о том, что когнитивная система «сыплется» при депрессивных расстройствах. Двадцать лет назад, когда я училась, на лекциях об этом не говорили. Это стало актуально не так давно. Когда условная Маша доит козу, ей либо хочется умереть, либо не хочется, способность концентрироваться на работе ума для нее не так важна. А вот человек, который постоянно занимается сложными интеллектуальными конструкциями, заметит, что у него нет полета мысли, путаются цифры и не сходятся выводы. Он поймет, что депрессия это не только «мне плохо и душа болит» — это то, что делает его нетрудоспособным. Айтишники очень быстро к нам обращаются, потому что понимают: они выпадут из обоймы, если не вернут себе способность нормально работать. Есть другая категория профессионалов, которым часто требуется наша помощь. Это люди, которым нужно «солнечно» коммуницировать: юристы, менеджеры по продажам. Если у тебя панические атаки, ты не сможешь достаточно эффективно общаться.

Козу доить можно практически до последнего и человек, к сожалению, часто не понимает, что он уже на грани суицида. А очевидное изменение условий труда вынуждает людей заботиться о своем ментальном здоровье, чтобы сохранить свои навыки.

Иллюстрация: Рина Цунами

«Когда условная Маша доит козу, ей либо хочется умереть, либо не хочется, способность концентрироваться на работе ума для нее не так важна. А вот человек, который постоянно занимается сложными интеллектуальными конструкциями, заметит, что у него нет полета мысли, путаются цифры и не сходятся выводы».

Иллюстрация: Рина Цунами

«Когда условная Маша доит козу, ей либо хочется умереть, либо не хочется, способность концентрироваться на работе ума для нее не так важна. А вот человек, который постоянно занимается сложными интеллектуальными конструкциями, заметит, что у него нет полета мысли, путаются цифры и не сходятся выводы».

О том, как правильно выбрать специалиста, который поможет

Дмитрий: Когда вы понимаете, что пришло время обратиться к специалисту, сначала надо разобраться, к кому именно. Психолог работает с краткосрочными запросами: помогает разобраться с собой или с отношениями. Психотерапевт работает с личностью, с тем, чтобы помочь человеку измениться, сгладить какие-то углы. Психиатр это врач, который работает с психическими заболеваниями медицинскими средствами, то есть выписывает лекарства. В России официально заниматься психотерапией и нести ответственность за свою работу могут только врачи, это требует отдельной медицинской сертификации и регулируется органами здравоохранения.

Когда стоит обращаться к психиатру:

  • перепады настроения, тревожность, панические атаки,
  • проблемы с памятью, вниманием, усидчивостью, работоспособностью,
  • проблемы со сном или аппетитом,
  • галлюцинации, страх преследования, ощущение нереальности происходящего или разъедающей изнутри пустоты.

Когда стоит обращаться к психотерапевту:

  • проблемы с постоянной невозможностью построить устойчивые отношения,
  • проблемы с принятием себя,
  • необходимость восстановиться после травмирующих событий: утраты, угрозы жизни, абьюзивных отношений.

Когда можно обращаться и к психологу, и к психотерапевту:

  • проблемы в общении с людьми,
  • проблемы в области самоопределения, беспокойства за будущее или «застревания» в прошлом.

Дмитрий: Мой основной тезис — не ходите на консультации к академикам. Люди часто по-советски подходят к этой проблеме, особенно статусные: «я не пойду лечиться к кому попало, мне не жалко этих безумных денег, я могу себе это позволить, я же о себе забочусь». На самом деле корреляция скорее обратная: чем академичнее психиатр, тем хуже он как специалист. Во-первых, он скорее всего учился в те времена, когда у нас была карательная психиатрия. Во-вторых, очень распространенная ситуация: те, кто не умеют лечить, уходят в карьеру.

Надежда: Человек идет к специалисту с позиции «раз он самый главный, он самый крутой», и попадает к эффективному менеджеру. Кроме того, за последние двадцать лет очень сильно изменились лекарства. Допустим, появился новый препарат: если ты сидишь на приеме, ты видишь, как он в реальности, а не в описании, работает на разных группах больных. У академика, сотрудника кафедры, главного врача нет большого ежедневного потока пациентов. Соответственно, лучше идти к специалисту, который непосредственно лечит, а не пишет диссертации или руководит коллективом.

В ПНД, конечно, большой процент сотрудников — пенсионеры, которые уже давно ничего нового не читают, английского не знают и даже не умеют обращаться с компьютером.

Кажется логичным пойти в привычную частную многопрофильную клинику — ту самую, где вы недавно лечили зубы и проверяли зрение. Но главный врач в таких учреждениях, как правило, не разбирается в тонкостях каждой специальности. Ему будет тяжело оценить компетентность потенциального сотрудника, поэтому скорее всего он будет основываться на формальных признаках (публикации, послужной список и т.д.). Опять же, очень часто в многопрофильных клиниках бывает один психиатр и он варится в своем соку, никто из коллег с ним ничего не обсуждает.

Люди часто по-советски подходят к этой проблеме, особенно статусные: «я не пойду лечиться к кому попало, мне не жалко этих безумных денег, я могу себе это позволить, я же о себе забочусь». На самом деле корреляция скорее обратная: чем академичнее психиатр, тем хуже он как специалист.

Нехорошо хвалить себя, но я говорю сейчас не о нашей организации конкретно. Лучший формат в целом — частная психиатрическая клиника, которых достаточно много в Москве. Там специализируются на этом направлении: руководители в теме и осознанно отбирают сотрудников. Внутри организации существуют определенные методы контроля: мы обязаны проводить врачебные комиссии, изучать карты, смотреть назначения, мы друг у друга на виду. И если мы заметим, что кто-то назначает препарат, про который мы знаем, что он давно вышел из употребления и есть много менее вредных и более эффективных вариантов — мы быстренько задумаемся о возможности нахождения этого человека в нашем кругу.

Сразу отметаем всю альтернативную медицину. «Мой авторский метод», пиявки, гипноз, «я написал книгу».... Волшебные слова: «доказательная медицина», «владеете ли вы английским», «объясните мне мой диагноз» — обязательно! — и «почему вы мне при этом диагнозе назначили именно такие лекарства». Врач — не творец: за него творят ученые, они исследуют, как эта конкретная таблетка работает. Мы в первую очередь четкие исполнители. А там, где говорят «каждый врач имеет свое мнение» — это все, до свидания. Не имеет права врач ни на какое свое мнение, он обязан придерживаться изысканий современного научного сообщества. Это незыблемо, как теорема Пифагора: здесь не может быть никакого креатива.

Иллюстрация: Рина Цунами

«Не имеет права врач ни на какое свое мнение, он обязан придерживаться изысканий современного научного сообщества. Это незыблемо, как теорема Пифагора: здесь не может быть никакого креатива».

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

«Не имеет права врач ни на какое свое мнение, он обязан придерживаться изысканий современного научного сообщества. Это незыблемо, как теорема Пифагора: здесь не может быть никакого креатива».

Иллюстрация: Рина Цунами

Надежда: Специалист на работе не может реагировать на вещи, даже если они его лично задевают. Перед ним пациент, и все его поступки врач рассматривает не как злодеяния, а как проблему, с которой нужно разобраться. Если вас обвиняют или осуждают, если вам с человеком некомфортно — это не специалист. «Сама виновата», «Пойди помирись со своей матерью», «Родить тебе надо» — психиатр таких вещей не должен говорить в принципе. Либо он нездоров, либо он непрофессионален, третьего варианта просто нет.

Сейчас в России практикует достаточное количество грамотных психиатров. Не стоит один неудачный опыт распространять на всех: «Мне никто никогда не поможет, они все негодяи и ничего не понимают». Так бывает: кто-то неудачно вылечил нам зуб, кто-то плохо нас постриг, но мы верим и ищем других специалистов, которые сделают хорошо.

Даже в 21 веке, когда, казалось бы, никого не удивляют чудеса науки, наша отрасль медицины остается для людей загадочной, страшной, полной совершенно диких предубеждений. Люди боятся идти к врачу, не понимают, что их состояние требует обращения именно к специалистам по психическому здоровью — в итоге они не получают помощи. Это сильно сказывается на их качестве жизни, на качестве жизни окружающих и общества в целом.

«Мне никто никогда не поможет, они все негодяи и ничего не понимают». Так бывает: кто-то неудачно вылечил нам зуб, кто-то плохо нас постриг, но мы верим и ищем других специалистов, которые сделают хорошо.

Сейчас мы можем сравнить эффект от помощи людям, которые обратились сразу, получили верную информацию, правдивую, без запугивания, и оценить, насколько эффективно современное лечение — в сравнении с тем, что было тридцать лет назад, когда я училась. За несколько десятилетий психиатрия сделала огромный шаг вперед.

Спецпроект

Загружается, подождите ...