Николай Коляда рассказал Time Out о том, что он думает о фестивале «Дуэль»
Юбилей Антона Чехова в «Балтийском доме» отметят целым фестивалем

Фестиваль «Дуэль», организованный к юбилею Чехова, отличается нетрадиционной концепцией: пять пьес драматурга покажут парами. «Дядя Ваня» Туминаса из театра им. Е. Вахтангова бросит вызов «Дяде Ване» Щербана из Александринского театра, а новосибирские «Три сестры» Сергея Афанасьева «повыдергают косы» «Трем сестрам» Аркадия Каца из Ульяновска. Обязательно будут и «садоводы» — первый из двух «Вишневых садов» покажет Александр Славутский из Казани, а второй — режиссер-провокатор Николай Коляда из екатеринбургского «Коляда-театра».

Как вы относитесь к концепции фестиваля — столкнуть лоб в лоб постановки по одним и тем же чеховским пьесам?

Я не люблю фестивали, на которых не обсуждают спектакли, не выбирают лучших. Пусть даже это будет очень субъективно, пусть это вызывает споры, но призы и награды нужны. Знаю, что многие театральные деятели на это скажут: «Искусство — не спорт!» Правильно. Но, как говорится: «Похвала для художника — все равно что канифоль для скрипки». Лучших всегда надо называть. И то, что фестиваль «Дуэль» составлен «спектакль в спектакль», где есть дуэт, но каждый «поет» свое — это замечательно. В этом есть какая-то «соревновательность». Ведь все равно будут сравнивать, чей спектакль лучше. Мне нравится.

Что вы думаете о предложении некоторых театроведов ввести мораторий на постановки чеховских пьес в российских театрах из-за излишней заштампованности многих спектаклей?

Чехова зацеловали до смерти. Надо оставить его в покое. Пусть отдохнет. Я впервые ставил Чехова и, наверное, долго не стану делать спектакли по его произведениям. Я поставил в этом году «Вишневый сад» только для того, чтобы как-то стереть эту фальшивую позолоту, сделать Чехова современным — уже невозможно смотреть на сцену и видеть, как актеры ходят в красивых платьях, завывают, изображают что-то «чеховское». Это невозможно более видеть. Ведь говорил Товстоногов: «Классика со сцены должна звучать так, словно читаешь утреннюю газету».

Ваше самое сильное переживание, вызванное Антоном Павловичем?

Если и было, то только от прозы Чехова. Потрясли еще в студенчестве его последние, написанные перед смертью и, наверное, потому главные рассказы: «Архиерей», «В овраге», «Студент» и другие. Давным-давно, живя полтора года безвыездно в Германии, я отправился в городскую библиотеку Штутгарта и обнаружил там собрание сочинений Антона Павловича (в красно-коричневой обложке, изданное в пятидесятые годы). Я помню это немыслимое счастье — прочесть в тишине и спокойствии всего Чехова от первой строчки до последней, до последнего письма, последней записи. Какое-то немыслимое счастье охватывало меня оттого, что я всматривался в эти черточки-буковки на страницах, читал и читал, смеялся и плакал. Причем читал, словно разведчик, на земле, где никто не говорил по-русски, а я один понимал эту невероятную музыку русской речи, и у меня было ощущение, что я один, один обладаю этим великим счастьем, великой тайной. Это было потрясающе.