Петербург
Москва
Петербург
Как жить, если вам 30 лет?

Как жить, если вам 30 лет?

Жизнь после 30 только начинается. Для кого-то, преодолевшего этот рубеж, это очевидный факт. Кого-то терзают сомнения и наваливаются вопросы, которые кажутся неразрешимыми. На вопрос, как жить, если вам 30 лет, Time Out ответили представители поколения, рожденного в конце 1970-х — начале 1980-х.
Юлия Суслова: «Полностью расслабиться и перестать просчитывать варианты»
Главный редактор «Time Out Петербург» знает все о плюсах тридцатилетия.


Я вызвалась написать про проблему тридцатилетия, потому что, во-первых, вокруг меня сплошные тридцатилетние с проблемами, во-вторых, мне самой исполнилось 30. Чувствуя себя боевым санитаром, я готова была помочь всем, кто не знал, как пережить тридцатилетие, – я-то пережила, и крайне счастливо. Я написала обличительный текст про то, что все вокруг слабаки и толстухи и что все проблемы происходят от меркантильности и расчетливости. Меня попросили добавить оптимизма. Я добавила, что и в тридцати есть свои плюсы, например относительная молодость. Смысл у текста так и не появился. И тогда я, наверное, впервые задумалась, в чем суть этой проблемы – тридцать лет.

Центральный и самый неутешительный вывод – проблема эта мучает по большей части женщин. Биологические часы не обманешь. Неизбежно наступает момент, когда мозг подает тревожный сигнал – время на исходе, пора рожать. А от кого? Предыдущее десятилетие было посвящено карьере и тусовкам, финансовая независимость напрочь забила все природные инстинкты. И вот уже 30, а муж и дети так и не случились. Моя бабушка говорила, что замуж выходить нужно как можно раньше, а то потом девки больно умные становятся. И это правда. Но нужно просто выдохнуть. То есть полностью расслабиться и перестать просчитывать варианты. Тогда и муж подтянется, и дети родятся. И поверьте мне: стать мамой не диагноз, и роды не оказывают никакого губительного влияния ни на мозг, ни на организм. Карьера, секс и важные жизненные интересы вроде похода на вечеринку сохраняются, но при этом появляются новые, гораздо более сильные удовольствия.

Второй вывод логично проистекает из первого – семья была принесена в жертву работе, и теперь, в отсутствие семьи, только работа и остается. Хорошо, если карьера сложилась удачно, если работа приносит удовольствие, а зарплата соответствует запросам. Я знаю двоих таких людей, и оба они мужчины за сорок. Барышни вокруг тридцати начинают фрустрировать на тему своей профессиональной несостоятельности. И тогда единственный выход – менять род деятельности. Причем кардинально. То есть прямо вот из менеджеров в воспитательницы. Или кем там мечталось в 16. Потому что состояться можно только в любимом деле. И несмотря на всю мою любовь к редакции, я все еще не теряю надежду написать детскую книжку.

Третьим, мужским, выводом объединились все проблемы. Неопределенность – вот чего боятся мужчины около 30. В карьере, семье, своей голове, в конце концов. Тем ли я занимаюсь? Готов ли я к ребенку? Будет ли меня так же заводить новая музыка в следующем году? Не знаю, что на это ответить. Потому что поиск своего места в жизни после тридцати зависит от каждого из нас. И начинайте готовиться к сорока – говорят, кроет еще сильнее.Наталия Курчатова: «30 лет – отличный возраст»
Литератор о своем поколении – индивидуалистов, перестраховщиков, детей свободы.


Задали два вопроса – как жить, если вам тридцать, и про поколенческую общность. Про поколенческую общность попробую чуть ниже, а первый совсем забавный. Массовая культура крепко проштамповала мозги. Вспоминается писатель Уэльбек с героями, рефлексирующими на тему яблочной свежести мордашек. Ответ на этот вопрос простой – если вы не фотомодель и не профессиональный спортсмен, то, что называется, не ведитесь на рекламу. Это не ваша проблема. 30 лет – отличный возраст, когда мозги уже созрели, но еще не все надоело. С другой стороны, если не созрели, то уже и не вырастут – и вот подобная ситуация действительно печальна.

«Поколенческую общность» я впервые ощутила в конце 1980-х, когда не то чтобы пешком под стол, но подростком еще не была. Родители переживали перестройку и все сопутствующее как потрясение, и я чего-то там себе надумала, что мы, мол, дети свободы и в свой срок дадим миру жару.

С тех пор это заблуждение прошло, но не развеялось.

Особенной общности нет, наверное. Мы все скорее индивидуалисты. Единственное – люди, чья юность пришлась на девяностые, по моим наблюдениям, большие перестраховщики. Они (мы) склонны все время сомневаться и жить будто на чемоданах; они (мы) никогда не уверены в том, что имеем, и потенциально готовы к изменениям – как правило, ожидаются изменения в худшую сторону. Не исключено, что в российских реалиях это полезное качество, но в повседневной человеческой жизни это часто мешает моим ровесникам быть счастливыми. Внутренне мы скорее готовимся к суме, тюрьме, бандитскому налету, голоду, эмиграции или Последней Битве, нежели к созданию семьи, выходу книги, явлению славы, рождению детей и их счастливому взрослению. Положительные изменения зачастую оказываются болезненнее, их тяжело принять, поскольку они связывают тебя, обременяют дополнительной ответственностью, которая легко может превратиться в уязвимое место.

Ну и Чечня. Существенная доля хороших парней нашего поколения туда уехали, кто-то там и остался. В классе гимназии, которую я закончила, трое парней побывало в Чечне (правда, уже после вуза). В «простом» классе Венглинской (подруга и соавтор. – Прим. Time Out), куда она ушла после девятого, только гробов было три.

Самой ранней нашей ролевой моделью был, был, конечно, Цой. И для мальчиков, и для дев чонок – он как-то консолидировал подростковый эрос с подростковой романтикой. Я до до сих пор многие песни люблю.

Мы ждали лета – пришла зима.

Мы заходили в дома, но в домах шел снег.

Мы ждали завтрашний день.

Конечно, мы ждали завтрашний день. Многие из нас до сих пор его ждут. Но мы ждали лета – пришла зима.

Как и многие до нас, мы предали нашу боевую юность – теплое место, но улицы ждут отпечатков наших ног. Сейчас мы думаем скорее о том, что купить квартиру в крупном городе России, имея даже доход несколько выше среднего, возможно, только вписавшись в ипотечную кабалу. Мелк кая зыбь в остальном – от политики до культуры. Вопиющее неравенство возможностей. Мы-то в неплохой ситуации – молодость плюс какой-никакой опыт. Но все чаще посещает мысль, что дальше будет хуже. И вс лед за этой мыслью приходят другие.

В нашем возрасте у человека либо уже есть семья, либо он задумывается над этим – то есть отвечает не только за себя. Что делать – пытаться перевернуть с головы на ноги родное Зазеркалье, где бандиты борются против героина, а милиционеры покровительствуют барыгам, где можно в одночасье лишиться всего, просто потому, что не повезло – оказался не в том месте не в то время, – либо отчалить туда, где – а мы уже видели это сами – аккуратные замки, виноград, античные руины, торжество закона и ноль пассионарности – и, стало быть, наша может прийтись ко двору?.. «Доброе утро, Последний Герой – ты не можешь здесь спать, ты не хочешь здесь жить».

Они (мы), как правило, недостаточно глупы, чтобы вестись на популистские разводки. Мы жили еще при Советах, у нас хорошее чутье на ложь.

Кольцо сжимается, но мы хитрые волки, и большая часть стаи выскользнет за его пределы. А внутри красных флажков останется, как в песне, пара-тройка юродивых волчар, которые ни в какую не хотят уходить с этой земли – какое бы усугубление суверенной демократии не ожидало ее.

И про этих отщепенцев у Цоя тоже есть песня. Называется – «Легенда».Ксения Собчак: «Все необходимое для того, чтобы прожить счастливую и гармоничную жизнь, есть у нас внутри»

Без преувеличения самая известная представительница поколения о возрастном кризисе. Интервью: Вадим Чернов

Считается, что граница тридцати лет отмечена кризисом среднего возраста, переоценкой ценностей и накопленного к этому рубежу опыта. Вы ощущаете нечто подобное? Конечно, да. У меня этот процесс стартовал лет в двадцать восемь. Возникло желание поиска чего-то нового, захотелось сменить жизненные параметры, причем радикально. Когда понимаешь, что уже полжизни пройдено, трудно не впасть в депрессию. И хотя тридцать мне будет только через год, этой даты я боюсь панически.

Отчего так? Я воспринимаю ее негативно, потому что чувствую себя очень молодым человеком – мое внутреннее ощущение совершенно не соответствует возрасту. То, что должно занимать мой ум к тридцати, его не занимает – я имею в виду семейные ценности и все такое. Я занимаюсь любимым делом, у меня нет сомнений, в какую сторону развиваться, но в то же время я понимаю: существует некая дельта между тем, чего в этом возрасте нужно достичь, и тем, что у меня совершенно нет этой семейной истории.

Мне кажется, ожидания от возраста, о которых вы говорите, связаны с общественными стереотипами. Разве прежде вы примеряли их на себя? Я всегда шла против шерсти. Люди думают, я должна хотеть жить как они, и все искренне жалеют, что у меня это не получается. Хотя общественное мнение меня не волнует совершенно. Есть некие законы развития человеческой жизни. К тридцати начинаешь ценить небольшие компании, больше времени быть наедине с собой, путешествовать, и если я по-прежнему проводила бы время на дискотеках, как в двадцать, то, наверное, чувствовала бы несоответствие – может, в моей голове меньше нейронных соединений? Сейчас я веду достаточно закрытый образ жизни, читаю книги, смотрю фильмы, вечером у меня бывают посиделки с друзьями. Но то, что я до сих пор не принимаю естественного желания создать семью, меня настораживает – все-таки биологически время уже подходит.

Вам приходится думать о смерти? Очень часто. В нашем обществе не принято говорить на эту тему, но я рада, что вы спросили – я действительно ищу пути избавления от страха смерти и ответы на главные жизненные вопросы, которые гораздо важнее того, где учиться и на ком жениться.

Можете резюмировать результаты своих размышлений? Все необходимое для того, чтобы прожить счастливую и гармоничную жизнь, есть у нас внутри. Но идти за своим «я» – очень сложный путь. Трагедия в том, что наша бессмертная частичка заключена в физическую форму, которая одновременно является и нашей тюрьмой. Эта оболочка постоянно тянет покупать, лентяйничать, объедаться. Жизнь духа – борьба со всем этим. Мне кажется, найти счастье внутри себя – это главное, ради чего стоит жить. Путешествуя по Таиланду, я испытала невероятный опыт – захотела все бросить, продать квартиру и переехать туда – медитировать и созерцать. Там я чувствую, из чего состоит наш мир и в чем смысл нашего в нем пребывания. Я человек совершенно не религиозный, но верю, что человек является частью огромного энергетического потока и после смерти к нему возвращается. А жизнь – возможность постичь эту взаимосвязь и научиться ощущать себя частью большого целого.

Чувствуете ли вы поколенческую общность с нынешними тридцатилетними? Если честно, не чувствую. Странная история: я действительно не знаю, что нас объединяет и объединяет ли что-то вообще. Это такое поколение на изломе. С одной стороны, мы учились по советским учебникам, много читали, росли в насыщенной интеллектуальной атмосфере. С другой, в девяностые мы познали всю разухабистость свободы. И наше поколение – единственное, в котором связь этих миров была неразрывной. Те, кто идут за нами, – уже другие люди, их ценностные ориентиры куда последовательнее. Плюс огромная культурологическая разница: какая-нибудь «Бриллиантовая рука» была культовым фильмом для наших родителей, но и для нас тоже. А человеку двадцати с небольшим лет об этом бесполезно рассказывать – слишком разные контексты. Если говорить о поколенческой общности, это смесь того хорошего, что мы застали в Советском Союзе, и того плохого, что пришло после, – такой странный микс. Мы как дети, которые ворвались в лавку с шоколадными конфетами и нажрались так, что диатез пошел по всему телу.

Вы видите себя в качестве героя поколения? В нашем поколении тридцатилетнего человека вообще трудно назвать героем – слишком большая заявка на успех. Естественно, я считаю свою самореализацию довольно успешной, но на роль рупора поколения не претендую. Со своей стороны я буду делать все, чтобы мой пример оставался успешной моделью – в том числе и ролевой – на долгие годы.Кирилл Шаманов: «Благодаря искусству я выжил и переродился»

Художник Кирилл Шаманов ездит с лекциями по всей стране и оформляет спектакли МХТ им. А. П. Чехова. Идеолог движения Gop-art и Tajiks-art о том, как он пережил 1990-е. Текст: Вадим Чернов

Нынешним тридцатилетним на излете СССР было по десять-пятнадцать лет. То есть наше пионерское детство пришлось на годы, когда все стремительно менялось прямо на глазах. Мои ровесники, кто занимался спортом, пошли в криминал. Люди более тонкой душевной организации стали ходить в клубы – как раз открылись «Там-там» и Tonnel – и задаваться вопросом: почему от нас так долго скрывали свободу, демократию и героин? Лавину наркомании никто не сдерживал, и к рубежу нулевых те, кто не умер, превратились в полное непотребство. Войти в бизнес мы в силу возраста не успели – приватизация прошла без нашего участия, и все крупные куски достались людям постарше. Если говорить обо мне, то в начале девяностых я был панком, выбривал виски, носил галифе и красный флаг на шее, вел анархическую пропаганду. Меня забирали в милицию за внешний вид. Образование в советской школе было всеобщим и обязательным, но в 1989 году вышло постановление, отменяющее второй пункт. И хотя меня никогда не оставляли на второй год, получив возможность завершить мое обучение на год раньше, учителя немедленно это сделали. В седьмом классе меня выперли. Для таких, как я, на базе трех ленинградских училищ тогда организовали экспериментальные группы – я попал в ПТУ № 24 на ул. Щорса. Собралась там, конечно, бойкая компания: все слушали рок-музыку, курили траву и пили пиво из ларьков по соседству, но я довольно быстро перестал посещать учебу, выбрав героин. И все девяностые я торчал с перерывом на секты – это, кстати, тоже яркая черта времени. Мои жизненные обстоятельства были не из легких, наверное, от отчаяния мне хотелось найти простой выход – съесть волшебную таблетку, совершить магические действия или начать молиться какому-то хитрому богу, чтобы они все решили. Я начал изучать оккультизм, прерывая это многомесячными наркотическими запоями, ездил в тайгу, жил у Виссариона в Краснодарском крае, бывал на Алтае и в Туве, подолгу сидел в лесных деревнях – там местами есть остатки хипповской «системы», которые в чем-то срослись со староверами. К миллениуму я уже махнул на себя рукой. Мои друзья-наркоманы умирали по несколько человек в месяц – ВИЧ и гепатит приобрели массовый характер. Мы – вымирающее поколение, и нужно радоваться, если кто-то дожил до тридцатилетних «седин». Практически ни у кого нет детей, благополучных семей в большинстве тоже никто не создал, хотя, наверное, есть исключения.

Рок в девяностых разочаровал полностью, умерли Цой и Курехин. Единственным, кто продолжал чувствовать пульс времени, был Егор Летов – даже не музыкант, а современный акын, он гениально описывал то, что происходило вокруг. Если говорить о культах поколения, то для меня это Марк Рентон, герой Эвана Макгрегора из фильма «На игле». Был настоящий бум этого фильма, он имел на меня гигантское влияние. Другая сторона 1990-х – это Сергей Бодров – хоть он мне и не близок, очень крупная фигура, несмотря на свою короткую жизнь. Удивительно, что он смог реализоваться в тогдашней России, это исключение. Я думаю, Бодров в каком-то смысле взял на себя всю безумную и трагическую судьбу девяностых.

Наверное, мой организм и характер оказались железными, поскольку к миллениуму я твердо решил вырваться из этого круга и стал одним из немногих, кто перестал употреблять героин. К началу нулевых я стал задумываться, что у меня образование – семь классов и несколько йога-центров. Мне хотелось делать что-нибудь интересное в жизни и чтобы Достоевский отпустил. Мне повезло, и я выиграл конкурс на обучение в институте «Про Арте», благодаря которому и лично Джорджу Соросу и Елене Коловской я не только выжил, но и переродился в того Шаманова, которого сегодня все знают. Меня считают скандальным художником, но причина этого – повышенный градус искренности – нечестные, симулирующие художники в искусстве долго не живут.Дмитрий Яковлев: «У нас лучше во многом, потому что ты по сути пионер»

Когда речь в нашем городе заходит о комиксах, то единственная персонификация этого явления – Дмитрий Яковлев. Вдохновитель и организатор, а формально – директор Международного фестиваля рисованных историй «Бумфест» – провел его в этом году в четвертый раз. Учился экономике, бухгалтерскому учету, маркетингу, пропагандировал прекрасные книжки малотиражных издательств и в конце концов привил к ним вкус и научился их продавать. Не признает, что начал продвигать комиксы с нуля, но это, во-первых, из скромности и из-за отличного знания истории вопроса, а во-вторых, знали бы мы о рисованных историях столько, сколько знаем сейчас, без его деятельного участия – большой вопрос. Не только говорит о комиксах и устраивает их выставки и презентации, но и издает их. Одна из изданных им книжек вошла в шорт-лист в номинации «Лучшие альтернативные комиксы» фестиваля комиксов в Ангулеме, который считается главным событием этой области в Европе, и, возможно, получила бы Гран-при, будь она переведена на французский.

Я уже лет пять езжу всем по ушам про эти комиксы. И, на мой взгляд, происходят какие- то сдвиги. Я книжки печатаю хорошие, другие люди начинают печатать книжки, люди начинают их покупать. Началось все году в 2003-м, когда я познакомился с ребятами из Канады, которые приехали сюда снимать кино. Мы много разговаривали про литературу, кино, музыку, и когда в какой-то момент речь зашла о комиксах – меня переклинило. До этого я работал в разных книжных магазинах, не будучи каким-то супер-читателем. Но однажды получил предложение заняться организацией книжных отделов и после пары лет связался с издательством «Самокат». Примерно в тот момент я и решил попытаться сделать что-то свое. И вот в 2007 году мы взяли и сделали свой фестиваль, на тот момент живя с друзьями в коммуналке. Про эту коммуналку, кстати, есть и книжка. После этого стало понятно, что фестиваль – это круто, но сложно провести фестиваль, когда нет книг. И в 2008 году мы начали делать книжки с моим приятелем и партнером Никитой Литвиновым. Мы с ним скинулись по 20 тысяч рублей и напечатали две тоненькие книжки под названием ЧПХ, или «Чисто питерская х**ня», и второй выпуск отправили на фестиваль в Ангулем. Там есть конкурс альтернативных изданий, и наш этот маленький сборник в 48 страниц вошел в шорт-лист, и это, наверное, достижение.

Самый больной вопрос сейчас – отсутствие фидбэка. Ну и денег мало, но их всегда мало, мне кажется. Я несколько раз пытался все это бросить, ведь организация фестивалей – это чистое волонтерство. Просто какая-то депрессия наваливается, и понимаешь, что нет никакого фидбэка, и что все это какая-то фигня. И тут кто-нибудь мне звонит и что-то спрашивает про комиксы, и понимаешь: нет, не фигня, есть интерес. И создается впечатление, что надо искать аудиторию. Здесь, а не где-то там, потому что, когда постоянно куда-то ездишь, начинаешь понимать, что у нас хорошо, лучше во многом, потому что ты по сути пионер – и все эти люди в других странах помогают тебе.Анна Сметанина: «Нужно делать все зависящее от тебя и не стоять на месте, и тогда – sky is the limit»

Окончив журфак СПбГУ, работала на ведущих редакторских позициях в известных изданиях, в том числе и в «Time Out Петербург», заместителем главного редактора. Журналистскую карьеру начала в студенческие годы – публиковалась в FUZZ еще на первом курсе, а на втором уже работала в авторитетном в то время Pulse обозревателем. Уйдя из редакторства в сферу Public Relations, продолжала работать для солидного глянца (журналы Elle, «Интерьер+Дизайн»), думая при этом о своем, независимом деле. Сейчас – управляющий партнер в Санкт-Петербурге агентства маркетинговых коммуникаций WUGroup.

В какой-то момент, мне было тогда 27, я ощутила некоторую «остановку» в развитии. Надо было идти дальше и, если строить карьеру в области журналистики, то ехать в Москву. Так и случилось. Меня пригласили на работу в московский глянец. Но в первый день, когда я увидела «пополосник», поняла, что не в силах больше заниматься редактурой, и дело тут не в остановке в развитии, а в специфике деятельности.

Мне уже давно хотелось заниматься развитием собственного дела, ведь именно такой статус предполагает и ответственность, и независимость, и свободу: все, что я так ценю в жизни. Так что моя дальнейшая специализация в области агентских PR-услуг – логическое, хоть и достаточно традиционное продолжение пути: из журналистики часто переходят в PR. И кстати, это самые лучшие специалисты, так как именно они понимают, что необходимо прессе: какой релиз, событие, материал, сюжет, кадр. Возрастной кризис 30-летних чувствуется: у многих моих коллег выражается общая неудовлетворенность достижениями, ведь в 17 казалось, что в 30 ты будешь уже получать свой первый «Оскар». У некоторых так и происходит. Это, кстати, дополнительный повод «взять себя в руки». Неудовлетворенность собственным положением приводит к новым движениям. Вновь пойти учиться, заняться йогой, придумать пару успешных инвестиционных проектов. Другие пытаются разобраться в себе, уехав в путешествие длиною в два года. Я совмещаю оба варианта, так как во всем стремлюсь к гармонии: работаю, пишу два бизнес-плана, курс лекций и один сценарий, и когда появляется время – уезжаю из города на две-три недели.

Да, многие мои ровесники, как и я в том числе, все еще не создали семью в «солидном» по российским меркам возрасте. Но я не вижу в этом проблемы, как и других проблем в жизни – мне кажется, так проще. У меня есть друг, который на мой вопрос (связанный с другой темой) «Когда?» всегда мне отвечает: «Вовремя». Это правильно, я считаю. Не нужно чего-то ждать ни от жизни, ни от других людей, нужно делать все зависящее от тебя и не стоять на месте, и тогда – sky is the limit. Единственное правило, которое, на мой взгляд, следует помнить всегда: человек, который теряет совесть, теряет все. Этот принцип работает для меня в профессиональной и в личной жизни.Юлия Новичкова: «Как поколение мы проигра ли, но с каждым в отдельности еще можно что-то попробовать сделать – в этом и есть милосердие винтажа»

Несколько лет проработав в глянце, вдруг поняла, что продавать одежду честнее и правильнее, чем писать и говорить про нее. Оставила карьеру глянцевого редактора и стала координатором второго в городе благотворительного магазина «Хорошоп», волонтерского проекта некоммерческой организации «Ночлежка», помогающей бездомным.

Когда я родилась, папа хотел назвать меня Олимпиадой, – в Москве сивое событие в СССР. Могла бы получиться Олимпиада Львовна – с таким именем, как у героини Островского, карьера глянцевого редактора могла бы сложиться феерической, в отличие от моей, уже закончившейся. Но бабушка запротестовала, и меня назвали Юлей – а как еще назвать девочку в июле 1980-го – и в моей параллели в школе из восьми девочек шесть звали так же, видимо они тоже были несостояшимися Олимпиадами.

За остальные тридцать лет я не написала диссертацию про Гоголя, приехала в Петербург из Саратова, училась в «Про Арте», несколько лет работала в глянцевых журналах. Сейчас официально безработная. Ушла со стабильной работы, чтобы быть волонтером в благотворительном магазине «Хорошоп». Так поступают или люди в кризисе, или люди, которые точно знают, чего хотят. Не могу сказать, к кому себя отнести. Моя история симптоматична и не нова: самый показательный случай – известная британская телевизионная фэшн-журналистка Мэри Портас, открывшая свой благотворительный магазин. Но это не значит, что благотворительность исключает моду – наоборот! Вещи из charity shops Лондона, Нью-Йорка, Копенгагена постоянно фигурируют в самых интересных блогах street fashion. В благотворительный магазин приходят, чтобы найти удивительные, странные, просто модные вещи, которые можно купить, не задумываясь о цене. Шопинг здесь – милосердный, и по отношению к тем, кому вырученные деньги могут помочь, и по отношению к покупателям. Все вещи, которые продаются в «Хорошопе», нам пожертвованы, все вырученные деньги идут в «Ночлежку». Поэтому здесь никто не чувствуют себя шопоголиком. Когда занимаешься вещами, понимаешь, что вещи 1980 года издания – такие же, как мы. Некоторые хоть и побиты жизнью, но цвет ничего и выглядят бодренько, а некоторые с виду целые, один раз надетые – но с невыводимым пятном, остается взгрустнуть и выкинуть. Сравнивая олимпийского мишку и логотип Олимпиады в Сочи, нельзя не видеть, что как поколение мы проиграли, но с каждым в отдельности еще можно что-то попробовать сделать – в этом и заключается милосердие винтажа. Проигравшему, оторвавшемуся от своего корня, лежащему гербарием можно пришить новые ножки, чтобы он снова бежал по дорожке.
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация