Петербург
Москва
Петербург

Кристиан Люпа

Признанный классик европейской режиссуры ставит в Александринском театре чеховскую «Чайку».

Звезда европейского театра, польский режиссер Кристиан Люпа выпускает в Александринском театре спектакль «Чайка».

«Чайка» — первый спектакль, который вы согласились сделать в России. Почему вы решили работать именно над ним?

Это было очень интересное и привлекательное предложение. Мы давно знакомы с режиссером Валерием Фокиным, он много работал в Польше. Я видел, как сейчас происходит обновление в театре, которым он руководит. С другой стороны, меня увлек Чехов и его связь с Александринским театром. С самого начала появилось название — «Чайка», история с ее провалом на премьере на глазах у Чехова. В архивах нашли режиссерский экземпляр пьесы, отличающийся от классического текста. Сначала я поставил «Чайку» в Варшаве, и она мне кажется вступлением к спектаклю в Петербурге. Потому что эта драма интересна мне не во всем — мне бы хотелось рассказать о столкновении молодого художника и зрелого художника и писателя.

Что для вас самое интересное в пьесе?

Самым увлекательным для меня является первое действие. В начале работы над варшавской постановкой я сказал польским актерам: мы будем делать только первый акт, а потом ничего. Но они запротестовали. Стали говорить, что им жалко каждого персонажа. И я согласился и решил, что тогда будем играть только мечты. Например, мечту Аркадиной… Можно сказать, что каждый персонаж в этой пьесе рассматривает свою судьбу эгоцентрично. И еще более эгоцентрично видит свою роль. Этот эгоцентризм является основной частью театральной жизни.

В спектакле была мечта Константина и мечта Нины. Можно сказать, что каждая из этих трех версий была новой «Чайкой». Но в Александринском театре мне не хотелось работать так радикально, хотя многое из тех задумок осталось. Можно спросить себя: что приходит смотреть зритель в первом действии — пьесу Чехова или пьесу Константина Треплева? Мы хотим начать спектакль так, чтобы зритель почувствовал — пьеса еще не началась. И в момент, когда Треплев останавливает свою пьесу, может быть, он срывает и весь спектакль… Получается очень неожиданная конструкция. Я хочу показать Треплева человеком, который видит свою жизнь и жизнь окружающих как своеобразный материал. И еще мы изменим финал пьесы, но пока я не скажу, как.

Как вам кажется, за время, прошедшее с написания «Чайки», «новые формы», за которые боролся Константин Треплев, стали рутиной?

Мы хотим отстоять позицию, что Треплев — современный художник и создает авангардное искусство. Мы немного поменяем перспективу, свое отношение к тексту. Мне не сложно увидеть в Треплеве современного нонконформиста. Например, когда говорит Тригорин, все ждут его слов о народе, о проблемах современного человека, хотя ему не интересен современный человек. И он подчиняет увлечение человеком какому-то стандарту. Это все очень современно. Конечно, я не хотел бы сейчас провозглашать какой-то манифест. Наша храбрость в трактовке пьесы будет протестом. Делая эту постановку, я понял, что у Чехова есть свое сумасшествие. И прежде всего — невероятное представление о человеческом самообмане. Можно сказать, что реализм Чехова — это своеобразный «плащ», которым он укрывает человеческую сущность.

А вы будете создавать на сцене «чеховскую атмосферу»?

Часто говорят о своеобразной чеховской атмосфере. Когда я поставил «Три сестры» в Бостоне, то многие представители культуры говорили мне, что это «не Чехов». Грусть из-за того, что не сбываются мечты. Но, играя в атмосфере Чехова, мы слишком легко находим свое место. А это не так: мы глупы, высокомерны, мы придуриваемся — и это все есть в Чехове. Мне кажется, что Чехов более жестокий автор, чем мы привыкли о нем думать. Думаю, что если бы он жил сегодня, то пользовался бы другими формами. Он был бы ближе к Францу Кафке, чем к Уильяму Фолкнеру. Поэтому я пытаюсь прочитать Чехова так, как будто он написал свои пьесы сегодня.

В театральных кругах сейчас популярно мнение, что пьесы Чехова нужно запретить ставить, потому что за сто лет уже были все возможные трактовки. Как вы относитесь к этой идее?

Можно ставить Чехова так, как будто он уже запрещен. Иронизировать над его текстами, издеваться и даже немного его стесняться. Как будто современному художнику не стоит больше заниматься Чеховым. Поэтому будет интересно, если придет художник и еще что-то найдет в его текстах. Мне самому легко читать Чехова. Я чувствую в нем современное звучание. Но, конечно, не в том, как у него люди общаются или носят чемоданы. Как писатель XIX века, Чехов был обязан описывать обстановку, все рассказывать в деталях. Современному зрителю этот рассказ уже не нужен. Для него интереснее, как человек поведет себя в определенных ситуациях.

Есть ли польские драматурги, ставшие такой же иконой, как Чехов?

Нам не повезло — драматургов такого уровня у нас нет. Когда Чехов уже был классиком и все учились у него и в России, только тогда появились польские драматурги — Гомбрович, Виткевич. Сейчас у нас есть молодые драматурги, которые пытаются рассказывать в театре что-то новое и иначе, чем это было до них. Они пишут пьесы, в которых нет фабулы. Великие драматурги — Чехов, Шекспир — нашли свой ключ к реальности, но остается большая тайна, как им это удалось. Гениальных драматургов можно пересчитать по пальцам, поэтому их пьесы постоянно в репертуаре театров. И при каждой постановке в их текстах можно найти что-то новое. А есть много драматургов, которых можно поставить только один раз, а потом станет понятно, что больше у них ничего не откроешь.

«Чайка»
15, 16 сентября,
Александринский театр

ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация