Москва
Москва
Петербург
Природа не отдыхает

Природа не отдыхает

В конце 2008-го в прокат вышли три самых крупных отечественных кинопроекта. Три очень разных фильма, снятых лучшими российскими режиссерами.
В конце 2008-го в прокат вышли три самых крупных отечественных кинопроекта. Три очень разных фильма, снятых лучшими российскими режиссерами. В начале нового года Time Out предложил Алексею Герману-младшему, Федору Бондарчуку и Валерию Тодоровскому поговорить о том, что сейчас происходит в русском кино и как его изменит кризис.



























Федор Бондарчук. Фото: Нора Жанэ


Великая депрессия

Несмотря на то что действие в ваших фильмах происходит в разное время — в 50-е годы, в начале 60-х и в далеком будущем, — и в «Стилягах», и в «Бумажном солдате», и в «Обитаемом острове» речь идет о противостоянии героя тоталитарному строю. Вы думаете, сегодня надо снимать фильмы об этом? Мы ведь не живем в Советском Союзе уже больше двадцати лет, и, если я ничего не путаю, наше нынешнее государственное устройство нельзя назвать диктаторским.

Федор Бондарчук: Необходимость об этом говорить есть, потому что страна меняется и страны вообще меняются. Мир уже не будет таким, каким он был раньше. Сейчас мировая экономическая конструкция полностью разрушена. В этот период меня волнуют темы, которые затронуты у Стругацких. Книге 40 лет, но она не потеряла своей актуальности сегодня.

Валерий Тодоровский: Хотя я снимал «Стиляг» о времени, которого не помню, потому что родился позже, мне были интересны 50-е годы: это было время, когда все обострилось — все хорошие люди ходили в сером, все цветные были стилягами. И мне это очень близко. Мотив внешнего или внутреннего освобождения человека, затронутый в наших фильмах, — это постоянная тема и особенно актуальная сегодня. Я думаю, что мы до сих пор несвободны. И эта тема не может не волновать любого человека — не только в нашей стране, но и в мире. Мой личный самый большой страх — что я проживу свою жизнь, так и не став свободным.

Почему Голливуд снимает просто развлекательное кино, а российские режиссеры, даже если и обращаются к развлекательным жанрам, все равно говорят о противоборстве свободного человека и подавляющего его общества?

Алексей Герман-мл.: У нас жизнь другая, она сложнее, не американская. У нас есть вопросы, на которые мы ищем ответы. Всю историю ищем, а найти не можем. Вызовы другие…

В. Т.: Можно снять фильм в каком угодно легком жанре, но если там нет момента сопротивления и драмы — это страшное слово, которое нельзя сегодня произносить, особенно в присутствии наших прокатчиков, — тогда не о чем и снимать кино. В принципе, мы с Федором близки, потому что и Москва 50-х, и планета Саракш — это примерно одно и то же. Потому что, когда ко мне приходили молодые актеры и не могли объяснить, кто такие комсомольцы, я понял, что снимаю фильм про некую планету, на которой быть собой — самое страшное испытание. Потом я понял, что быть собой — это всегда и везде испытание.

Мне кажется, что во время кризиса хорошо идут в прокате эскапистские жанры — мюзиклы и комедии. Во всяком случае, так было во время американской Великой депрессии в 30-е годы.

В. Т.: Сравнения с Великой депрессией мне кажутся некорректными. Голливуд действительно сильно поднялся и расцвел в то время. При очень дешевых билетах это было единственное развлечение людей — они ходили по пять раз в день в кино. Сейчас у них есть телик, дискотека и интернет. Я не думаю, что какой-то расцвет кино наступит, но и не думаю, что оно рухнет. Ему придется подстроиться. В частности, я считаю, что кинотеатры должны стать чуть-чуть дешевле. В остальном — да, я понимаю, что люди хотят развлекаловки. Но то, над чем часто хохочут, не является чаще всего комедией, смешным. Еще обычно и сделано плохо. Возьмите фильм «Тутси». Вот это комедия — с переодеванием, с мужчиной, играющим женщину, с комическим приставанием к герою-мужику, со всеми, казалось бы, шутками «ниже пояса», но как сделано, как сыграно, какой сценарий! Нынешняя беда в том, что запрос зрителей к интертейнменту очень низкий. Причем есть мнение, что, если сделать это же развлечение на более высоком уровне, оно не пройдет.

Ф. Б.: Как показывают исследования, в кризис люди гораздо больше ходят в театр и в кино, чем в любое другое время. Но для самой российской киноиндустрии кризис — как холодный душ, потому что выпускать двести картин в год… (Обращаясь к Герману и Тодоровскому.) Вы можете вспомнить названия этих двухсот картин?

А. Г.: Да я даже тридцати не вспомню…

Ф. Б.: …Тридцати картин, которые идут на экранах страны. Остальное — что это такое, кто это снимал — никто не знает.

Но ведь и Голливуд тоннами выпускает мусор, о котором мы даже не подозреваем и который никто не смотрит.

Ф. Б.: Нет, я сейчас говорю о российских фильмах, которые получают от государства прокатную лицензию для показа в кинотеатрах. Создатели таких картин отчитываются кинопрокатом за получение таких лицензий. Пусть даже этот фильм пройдет в одном кинотеатре в городе Урюпинске.

Когда я посмотрел «Стиляг», мне показалось, что их настроение очень соотносится с тем, что хотят, по идее, смотреть люди во время кризиса. А как вы думаете, какое кино будет востребовано в ближайшие годы?

Ф. Б.: Я думаю, что с режиссерами, которые работают в артхаусном кино, ничего не произойдет. Они будут обращаться к темам, которые их волнуют, независимо от кризиса. Я думаю, что Иван Вырыпаев, Игорь Волошин и Герман будут снимать те же фильмы, которые они задумывали и до кризиса. Экономические проблемы никак не отразятся на их творчестве, во всяком случае, мне так кажется.

А. Г.: Вы знаете, никто не может предсказать, каким глубоким у нас будет кризис. Никто не знает, где у нас дно. Знаете, как в этом высказывании: «Когда я думал, что я на дне, снизу кто-то постучал». Потом в 30-е годы в Штатах была колоссальная индустриальная база. Большое количество наработанных имен. У нас этого нет. Мы пока не обладаем — пока, к сожалению, — тем же ресурсом талантливых людей. Их просто может не хватить.

Ф. Б.: Полностью согласен. Я во время съемок сталкивался с необходимостью в таких полноценных департаментах, участвующих в создании кино, как реквизиторы, художники-постановщики, художники-декораторы… Мы это потеряли.

Но мы ведь потеряли их давно, после того как исчезла советская система производства кино. Ведь практически все 90-е годы в наших кинотеатрах были мебельные салоны…

Ф. Б.: Да, стоит вспомнить, что новый период прокатного кино начался с «72 метров» — важной вехи для развития российского проката. Фильм тогда собрал 3 млн долларов, огромную сумму для российской картины. Но ведь этот переломный момент произошел совсем недавно — всего пять лет назад.

А. Г.: На самом деле мы все — и в артхаусе, и в массовом кино — ходим вокруг одних и тех же людей — актеров, операторов и так далее. Поэтому непонятно, кто же будет, скажем так, архитектором строительства всего нашего общего дела.

В. Т.: Я стараюсь сохранять свою команду из фильма в фильм. Художник Саша Осипов делал костюмы еще к моим фильмам «Подмосковные вечера» (1994) и «Страна глухих» (1998). Такие фильмы, как «Стиляги» и «Обитаемый остров», готовятся на протяжении долгого времени — года-двух. Все придумывается на основе мозговых штурмов, обсуждений эскизов и раскадровок, разговоров с компьютерщиками. Так делается кино во всем мире. Русская история «взять нахрапом» здесь не срабатывает. Качество — это время и профессионалы. Их мало, но они есть.


Алексей Герман-мл. Фото: Нора Жанэ


Режиссер Пупкин

Я не знаю, кризис это или не кризис, но меня как зрителя ситуация в нашем кино радует сейчас гораздо больше, чем в предыдущие годы.

Ф. Б.: Я же говорю — холодный душ. Останутся те продюсеры, которые производили хорошее кино. Толстунов, Эрнст, Сельянов, Мелькумов, Роднянский — те люди, которые имеют кредит доверия в кинематографе.

А. Г.: Если говорить о конкретных людях, делающих фильмы, мне печально наблюдать, как мои товарищи, с которыми я сотрудничал, сидят сейчас без работы. Поэтому я вздрагиваю, когда слышу про «холодный душ»: это означает, что в ближайшее время много достойных и профессиональных людей не будут знать, как сводить концы с концами. Мне никогда еще не звонило так много друзей просто занять денег. Раньше такого не было.

А может быть, новые стесненные экономические условия заставят многих авторов-кинематографистов браться за любую работу и перейти в жанровое коммерческое кино, которое будет больше востребовано? Может, у нас появятся более качественные триллеры, комедии и мелодрамы?

Ф. Б.: Здесь я согласен с Германом. Сначала для того, чтобы обратиться к этим жанрам, нужна возможность это сделать. Такой возможности у многих режиссеров может не быть.

А. Г.: То, к чему я в последнее время стремлюсь, — это мыслить не жанрами, а эмоциями и ощущениями. Мне кажется, что в кино не хватает какого-то вглядывания в нашего современника и разговора с ним на одном языке. Дальше жанр может быть любой. Главное — не жить в мире каких-то картонных персонажей, среди которых мы сейчас живем, что очень плохо, на мой взгляд. Кино может быть любым, и действительно успешное «авторское» кино часто бывает востребованным и приносит деньги. За счет продаж по миру, за счет более долгого жизненного цикла. Если, конечно, это хорошее кино, а не бессмысленные домашние арт-эксперименты, про которые никто нигде и не знает.

В. Т.: У журналистов вообще немного розовый взгляд на ситуацию. За последние три-четыре года все в России, кто мог хоть что-то предложить, сняли по фильму. У нас была уникальная ситуация, страшная по-своему, и я счастлив, что она закончилась, другой вопрос, какой ценой, но была ситуация, когда в стране не хватало всех. Когда ходили люди и говорили: «Есть сценарий, есть деньги. Нужен режиссер». И режиссер Пупкин, не снявший ничего, который хотя бы производил впечатление нормального человека, мог снять фильм. Поэтому идея о том, что из-за кризиса какие-то неизвестные новые люди освободятся и снимут хорошее кино, сомнительна, потому что все, кто хотел снять, уже это сделали.
Для меня драма современного русского кино состоит в том, что у нас крайности — так уж крайности. Есть так называемое авторское кино. И хорошее, и талантливое, и призы получаем, в этом смысле Леша Герман — молодец. Но все отдают себе отчет в том, что появление авторских лент в прокате символическое и носит характер некоего престижа. Есть фильмы, которые делаются для зрителей. Они разные, но их создатели считают: «Зрители — насекомые». Даже не насекомые — растения. Страшно говорить, но позиция такая. Поэтому: проще, еще проще, еще примитивнее . Зачем нам сюжет? Лучше покажем лишний ра з голую задницу.
И, к сожалению, мне страшно это произносить, но зритель это подтверждает раз за разом. Потому что если в фильм закрадется хоть одна малюсенькая мысль или одна сценка, на которой может стать грустно, зритель скажет, что он «не оттянулся», что его «грузят». А он хочет «прикалываться». Середины между этими двумя крайностями нет. В то время как в любой ра звитой киноин дустрии она есть. Я как зритель не обязан смотреть авторские эксперименты, но я и не могу смотреть фильмы для идиотов. А есть такое понятие, как настоящее хорошее кино, в котором есть сценарий, история, актерская игра, режиссура, операторская работа и… В России мы оказались сейчас без этой середины. И пока она не возникнет, ничего не будет.

Совсем никакой пользы не будет от кризиса?

В. Т.: Единственное, что дает кризис, это огромные экономические преимущества — мы сможем снова дешево снимать кино. Это приведет в порядок мозги артистов и других людей от кино. Некоторые просто потеряют работу, другие исчезнут вообще в пучине кризиса, куда им и дорога. Те, кто останется, перестанут сравнивать себя с Брэдом Питтом в плане гонораров и начнут наконец работать — у них появится интерес к конкретным проектам, а не к тем, где предложат больше денег. Это экономические рычаги, которые приведут русское кино к некой адекватности, к своему месту, и еще одно, что принесет кризис, — в жизнь воплотится русская пословица «голь на выдумки хитра». Люди будут говорить не «дайте мне 20 млн, и я буду работать», а «дайте 200 тысяч, и я придумаю оригинальную штуку». Вот на что надежда. Но надеяться на то, что произойдут открытия сплошные, — нет, не произойдут.


Валерий Тодоровский. Фото: Нора Жанэ


Русский киножанр

Валерий снял фильм с элементами мюзикла, вы, Федор, сделали сайенс-фикшн. Это все традиционно голливудские жанры. А есть ли вообще традиционно русские жанры?

А. Г.: Это вопрос, которому очень легко оппонировать. Если задаться вопросом, что такое «Броненосец “Потемкин”», то можно ответить, что это военная драма. Жанры кино универсальны.

В. Т.: Русского киножанра нет. Когда я снимал «Стиляг», меня вдохновляло некоторое количество фильмов, которые я люблю. «Кабаре», «Чикаго» и, скажем, «Иисус Христос — суперзвезда». Я не думаю, что есть понятие «русский мюзикл». В съемочной группе не было ни одного человека, который бы до этого работал на мюзикле. Это было освоение целины всеми.

Ф. Б.: В советском кино были и попытки снимать сайенс-фикшн. Это было смешно, наивно, но было. Сейчас, с новыми технологиями и новым отношением к кино, все это выглядит по-другому. Смотрите «Обитаемый остров».

Недавно туристическая индустрия Австралии вложилась в исторический эпос «Австралия», успех которого должен был простимулировать рост туризма. Он, правда, провалился в прокате, но идея, по-моему, любопытная. Вам было бы интересно снять фильм о России, целью которого было бы увеличение притока туристов?

Ф. Б.: Мне было бы неинтересно.

А. Г.: А мне непонятны критерии такого фильма. Снять хорошо можно и про кофеварку. Сложно, но можно. Главное — делать все честно.

В. Т.: Безусловно, мне было бы интересно. Как говорил один мой преподаватель во ВГИКе, кино — это принудительное фантазирование. Не вижу в этой задаче ничего страшного. Надо только взять и придумать. Как мы помним, лучшие свои балеты Чайковский писал на заказ. Вызывал его человек и говорил: «Мне нужно к такому-то числу…» И появлялся «Щелкунчик».

Ф. Б.: «Я шагаю по Москве» — идеальный пример фильма, снятого для того, чтобы привлечь людей в Москву. Но снимать канал Discovery не хочется совершенно.

Какой фильм о России или снятый русским режиссером был бы сейчас популярен на Западе?

В. Т.: Есть некое международное разделение труда. Лучше иметь машину японскую, а шоколад швейцарский. Я не думаю, что мир ждет от России русских блокбастеров. В мире звучали фильмы «Летят журавли» и «Баллада о солдате». Это и есть в их понимании «русское кино». Это как раз та самая середина, о которой я говорил. Это человечное, международное по сути кино, которое способно тронуть любого человека в любой точке мира. И это наша ниша. Но мы сейчас не делаем и новых «Баллад о солдате», потому что мы большая страна и ориентированы на свой рынок. Мы как Индия. Вот когда бельгийцы снимают кино, они вынуждены думать о том, чтобы его смотрели как минимум во Франции, в Швейцарии, где-то рядом, иначе оно не окупится никак. Большие страны могут позволить себе забить болт на соседей и снимать для себя. Но вообще весь мир смотрит два вида кино — свое и американское. Вот в Албании тоже — смотрят свое и американское.


На съемках фильма «Стиляги»


Буги на костях

Скажите, есть такое, возможно, банальное и устаревшее деление: артхаусные режиссеры снимают что хотят, а коммерческие постоянно идут на компромиссы?

Ф. Б. и А. Г. (в один голос): Это миф.

Бывают разные компромиссы — циничные и искренние. Иногда приходится идти на компромисс, чтобы сделать сцену лучше, а иногда — ввести, например, чернокожего персонажа, чтобы увеличить аудиторию за счет пацанов, как в Голливуде.

Ф. Б.: Ну пока мы до такого не дошли. Текст Стругацких сам по себе уже настолько сложно снимать, что было точно не до размышлений вроде «а добавлю-ка я казаха или человека, похожего на гастарбайтера».

В. Т.: Есть более изощренный вид прессинга, чем открытое вмешательство. Я хотел сделать блокбастер, но заметьте, что этот блокбастер — мюзикл. Если вы посмотрите список самых нелюбимых в стране жанров, мюзикл там стоит на первом месте. Не было человека, который бы мне не сказал в разные моменты съемок: «Откажись, пока не поздно. Это будет страшная катастрофа». И страшная правда была в том, что действительно не было успешных мюзиклов в нашем прокате. Безусловно, в итоге я сделал то, что хотел. Но я не мог не помнить о том, что я трачу деньги. Я человек ответственный. К чему это привело? К страданиям, во-первых. Во-вторых, к тому, что у фильма две версии. Одна — короткая, «для людей». Вторая — длиннее почти на 15 минут, как бы «не для людей». (Смеется.) Несколько сцен, которые я считаю важными, выйдут в версии для телевидения и на DVD. Мы даже сменили название, фильм же изначально назывался «Буги на костях». Фокус-группы показали, что у людей это название ассоциировалось с кладбищем и хоррором. Вот что происходит, когда ступаешь на этот путь. В итоге я подписываюсь под «Стилягами», это мой фильм полностью. Мало того, обе версии мои. Но все равно это пресс, и я должен был каждый день для себя решать, на что я готов, а на что — нет.

В Голливуде тоже был негласный запрет на «фильмы с пением» с 70-х годов, со времен последнего успешного мюзикла «Кабаре». Но когда «Чикаго» собрал все «Оскары» и больше сотни миллионов u1074 в прокате, все тут же стали снимать мюзиклы… Кто-то должен сломать этот идиотизм…

В. Т.: Ну я и надеюсь, что мы сломали.

Если уж мы говорим о лучших российских фильмах прошедшего года, вам какие фильмы самим понравились как зрителям?

Ф. Б.: Мне понравился «Бумажный солдат». Я считаю, что это выдающийся фильм.

А. Г.: А я, поскольку не видел «Обитаемый остров», скажу, что мне понравился «После прочтения сжечь» братьев Коэнов.

Ф. Б.: А из русских?

А. Г.: А я ничего же не видел. Я работал. Хотя я видел один незаконченный фильм, который мне понравился, — «Кислород» Ивана Вырыпаева. Это очень достойная попытка новой системы рассказа в нашем кино.

В. Т.: Я лихорадочно заканчивал «Стиляг» и теперь тоже как раз собираю все, что не смотрел в течение года. Я вчера посмотрел «Бенджамина Баттона» Дэвида Финчера, и это потрясающе. Это как раз тот самый фильм, когда два с половиной часа, «грузит» страшно и совершенно нет «прикольных» моментов. (Смеется.)

Почему именно в русском кино так много режиссеров, у которых отцы тоже режиссеры?

Ф. Б.: Я приведу в пример Голливуд. Многие не афишируют родственных связей актеров, режиссеров, сценаристов и так далее. Единственные, кто это делает, это семья Коппола. У нас кинематографистов, которые выросли в кинематографических семьях, тоже очень много, и я не вижу в этом ничего плохого. Если сын сталевара может работать сталеваром, то почему сын режиссера не может работать режиссером?

В. Т.: Что касается меня, то у меня было так: да, я с детства в этом жил, в какой-то момент меня это заинтересовало, потом по-детски начал декларировать: «Я буду как папа!» Потом я столкнулся с некоторым сопротивлением — меня никуда не брали, и я пошел более сложным путем, сценарии писал. И в итоге таки добился своего. У нас, в отличие от Голливуда, почти нет больших киноактеров, родившихся в актерских семьях. А там кого ни возьми, все кинозвезды — джуниоры. В Америке в основном в артисты идут потому, что в этой профессии больше платят. И среди них много успешных. Я в 1991 году познакомился с режиссером Артуром Пенном. Он мне пожаловался, что два его сына, мол, дураки — пошли в актеры. Он имел в виду Шона и Криса Пеннов.

А. Г.: Я объясню, почему так много режиссеров — сыновей режиссеров. В 90-х годах был колоссальный провал образования. Не потому, что не было мастеров, а потому, что никто не понимал, чему учить. Даже моему замечательному мастеру Сергею Соловьеву потребовалось время, чтобы понять, в каком мире он живет и чему учить. А поскольку мы выросли на съемочных площадках, то таким образом получили образование.


Кадр из фильма «Обитаемый остров»


Про нашу жизнь

Почему в российском кино так мало фильмов о современной жизни? Сложно описать прямо сейчас быстро происходящие изменения? Для этого нужно время?

В. Т.: Я не согласен с тем, что нынешняя жизнь так уж быстро меняется. У меня была такая же теория в 90-е. Тогда можно было запустить фильм про современность и через год очнуться, а она другая, причем она даже выглядела по-другому. Например, снимаешь на улице коммерческие ларьки, через год — раз! — их все снесли, и фильм вдруг смотрится как ретро. Сейчас ничего не меняется, поверьте мне. Это одна и та же жизнь. Вам кажется, что жизнь меняется, потому что вы слушаете радио, читаете газеты. Я считаю, что режиссерам, обращающимся к современной жизни, мешают другие проблемы. Вроде бы сейчас такой беспредел, что можно снять все что угодно. Но кроме того, что есть давление со стороны продюсеров и прокатчиков, существуют и эстетско-фестивально-киноведческие рамки. Потому что есть очень много талантливых людей, которые находятся в рабстве того, что напишет Time Out, например. Я уже не говорю о том, что они зависят от того, что скажет отборщик Каннского кинофестиваля Жоэль Шапрон. Потом учтите, что есть еще и политическая корректность. Я не знаю, почему в России никто не снимает, например, про национальный вопрос. Немцы сняли уже сотни фильмов про турок, которые вывозят их мусор. Почему в России никто не снял реалистичный жесткий фильм про таджиков? Потому что просто боятся. Потому что есть система запретов: вот про это не надо. Причем самое забавное, что нет такой организации, которая бы сказала: нельзя. Но тот человек, который даст на это деньги, пусть даже маленькие, он подумает: «Я бизнесмен. Я тихо занимаюсь своим бизнесом. Мне оно надо — палкой лезть в этот улей?» Дальше ему позвонят из администрации президента, скажут: «Ты с ума сошел? На что ты деньги даешь?”» Вот как у нас все устроено. А на любом большом международном кинофестивале показываются большие социальные фильмы. Каждая страна про себя снимает, а в кризис особенно. У нас, по идее, сейчас люди должны выйти на улицу u1080 и про нее снимать кино. Не думая о фестивалях и зрителях. Но — не хватает смелости, таланта и отвязности.

Ф. Б.: У меня есть другое ощущение. На «Кинотавре», например, артхаусных картин, рассказывающих о современности, становится все больше. Потому что до недавнего времени экономические обстоятельства не позволяли снимать артхаусное кино. У нас ведь все еще кривая система проката. Фильм Вуди Аллена в Нью-Йорке будет идти пусть и в одном кинотеатре, зато целый месяц, и соберет миллионы долларов. А когда у нас «Бумажный солдат» идет в одном кинотеатре два уикенда, это чудовищная история. «Бумажный солдат» должен идти в одном кинотеатре полгода, и его должны посмотреть миллионы зрителей.

А. Г.: Для того чтобы снимать про современность, нужна высшая степень мастерства. Не стоит повторять эту дурацкую европейскую манеру снимать каждый второй фильм трясущейся камерой. Я, к сожалению, такое смотреть не могу, потому что у меня слабый вестибулярный аппарат. У нас сейчас происходит накопление опыта и знаний — мы взрослеем, умнеем, чтобы наконец высказаться по поводу современной жизни. Я только про себя говорю. Раньше мне не удавалось поймать современность за хвост. Сейчас я понимаю, что для меня важно и что я хочу в этот мир выплеснуть.

Ф. Б.: Мне кажется, что кризис даст нам возможность иметь хорошие сценарии. Тот цейтнот работы на телевидении, который забрал всех больших сценаристов, не давал им писать для кино.

А. Г. (смеется): Сейчас они останутся без работы и начнут писать для души.

Что будете делать дальше?

В. Т.: У меня сейчас одно желание — исчезнуть. Никаких мыслей конкретных нет. Хочется подальше от кассового, хочется свое личное «грузилово» выдать. И чтобы маленький бюджет и полная свобода. Даже если фильм и не выйдет нигде.

Ф. Б.: У меня задача — закончить вторую часть «Обитаемого острова» и выпустить в прокат через три месяца, а потом — работа над фильмом о Великой Отечественной войне.

А. Г.: А у меня есть абсолютное понимание того, что я буду делать дальше: мизантропический артхаусный блокбастер.

Это что такое будет?

А. Г.: Я уверен в том, что можно найти правильное коммуницирование со зрителем. Если это сделать, то на фильм придет очень много людей. А мизантропия всегда интересна и смешна.

Теперь о приятном. За последние годы русское современное кино стало смотреть гораздо больше людей. И говорить есть о чем, как показала только что наша беседа…

В. Т.: Я тоже считаю, что сейчас все хорошо. Единственное, если вы обратите внимание на фильмы, которые вам нравятся, то имейте в виду, что все они сняты при финансовой поддержке государства. Стоит этому кранику перекрыться, и все изменится. У кино очень большая зависимость: от государства — с одной стороны, от зрителя — с другой. Должно быть много корзин, и яйца должны лежать в разных корзинах. Сейчас получить деньги на фильм гораздо сложнее, чем пару лет назад, несмотря на все победы и успехи. Есть и другая проблема. Насколько я знаю, государство сейчас хочет увеличить финансирование кино, за что большое спасибо. Но государство хочет и контролировать. Это можно считать знаком уважения к нам со стороны государства, но есть и тревожный звонок.

А. Г.: Да, все неплохо, главное — не оказаться на дне и не услышать, как постучали снизу. (Все смеются.)

14 января 2009,
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация