Интервью: Максим Галкин
Ведущий нового проекта на телеканале «Россия» на коньки вставать не спешит.
Неужели так и не решитесь выйти на лед?

Есть люди, которые очень легко осваивают все новое. Я себя к ним не отношу, даже горные лыжи осваивал несколько сезонов. Причем в экстремальных условиях: мой старший брат, который катался еще в 80-е годы на Эльбрусе, вызвался меня учить, поднял на самый высокий склон и сказал: «Давай катись».

Значит, некий авантюризм вам все-таки свойственен.

Видимо, в слишком малых дозах. Если бы мне кто-то гарантировал, что в случае падения я ничем не ударюсь, не разобью лицо, я бы с удовольствием научился ездить на мотоцикле, скакать на лошади и кататься на коньках. Но перину вовремя подстелить в нужном месте мне никто не обещает.

Вы воспринимаете проект «Звездный лед» как своего рода отдушину? Иначе говоря, конферанс проще сольника?

Сольники — это моя юмористическая лаборатория, в которой я постоянно экспериментирую, придумываю что-то и очень уютно себя чувствую. На телевидении вроде бы похожая стихия: есть публика, есть задача создать веселую атмосферу. Но слишком многое зависит не только от меня. С самим собой мне все-таки проще договариваться, чем с большим телевизионным коллективом. А отдушиной, наверное, могла бы стать какая-нибудь просветительская программа для полуночников, в которой я бы разговаривал с разными учеными.

Кто вам ближе по духу — Штирлиц, Карлсон или Обломов?

Наверное, Обломов. Мой любимый отдых — лежать на диване и о чем-нибудь мечтать. Но чембольше думаю над вашим вопросом, тем больше прекрасных черт нахожу в остальных персонажах. Штирлиц привлекает психологическими, манкими для меня качествами: «я знаю то, что не знают другие», или «магия двойной жизни», или «личина, а под ней еще одна». Мне нравились фильмы про принца Флоризеля, которого играл Олег Даль. Поход в народ под другой маской — согласитесь, в этом что-то есть. А Карлсон по большому счету такой же фантазер, как Обломов.

Прочитав другие ваши интервью, я подумала, что на вопросы вы отвечаете, как Штирлиц.

А что делать, если журналист приходит с четким заданием: узнать о моих гонорарах, отношениях с Аллой Пугачевой и про замок? Эдакий фраерский набор. Тут либо сразу вешайся, либо выкручивайся — в зависимости от настроения.

Меня родители в детстве учили, что нехорошо залезать в чужой карман, чужую спальню и читать чужие письма. Не самые лучшие качества для журналиста. Вам пришлось, работая в шоу-бизнесе, избавиться от каких-то качеств, которые родители закладывали в вас в детстве?

По большому счету законы человеческого сосуществования в шоу-бизнесе мало отличаются от тех, которые есть в любом другом обществе. Меня родители тоже научили не делать другим того, что не хотелось бы, чтобы делали тебе. Я воспитывался в какой-то удивительной доброте, поэтому часто просто не замечаю ни зависти, ни ревности. Но если говорить о том, что я делаю на сцене, то я человек увлекающийся. Иногда шучу, но сразу себя одергиваю, понимаю, что моим родителям какая-то из шуток могла бы не понравиться.

Например?

На фоне того, что творится на ТВ и что позволяет себе «Комеди Клаб», я со своими примерами буду казаться жутким занудой. То, на что между строк намекала старая эстрада, сейчас выставляется напоказ. Я стараюсь держать планку, и если позволяю себе какую-то вольность, всегда оставляю место второму смыслу. Не впрямую говорю слово из каких-нибудь букв, а стараюсь это делать элегантно, да и то редко.

То есть оглядываетесь на старшее поколение.

Я придерживаюсь теории, которую высказала замечательный лингвист Нина Арутюнова о восприятии человеком времени и своего места в нем. Вот вы ведь сейчас ощущаете, что родились в прошлом и идете вперед навстречу будущему, а ветер времени дует вам в лицо? Получается, что ваши родители и предки за спиной, а дети и внуки — впереди. Но в действительности раньше, до Иисуса Христа, все было наоборот. Человек представлял себе, что рождается в будущем, что он — племя молодое, незнакомое и идти ему нужно по стопам своих предков в прошлое. И все человечество можно было изобразить в виде очереди. Первый человек, грубо говоря, Адам, встал первым в эту очередь, поэтому он первый, то есть предыдущий. А потомки — это те, кто идут потом. Так было построено человеческое сознание. Все старое было круче новизны и молодости, потому что старость равнялась мудрости, традициям и опыту предков. И считалось достойным идти по стопам отца, то есть не искать новый путь и не изобретать велосипед. Когда я додумывал эту теорию, пришел к выводу, что мы действительно с возрастом становимся все больше похожими на своих родителей. Чем мы моложе, тем больше от них отличаемся и бунтуем, а взрослея, уже не понимаем тех, кто бунтует после нас. Согласно этой теории, надо бы нам всем подразвернуться. Поэтому я и прислушиваюсь к тому, что говорят родители и вообще старшие: я точно знаю, что все равно приду к тому же. Лучше это сделать раньше и не мучаться. Так жить спокойнее.

Я вдруг подумала, что в семье военного вряд ли воспитывали Обломова.

У меня было очень счастливое детство. Мой брат, который старше на 12 лет, еще застал скромное существование нашей семьи и успел пожить в общежитии с одной кухней на 18 семей. Когда я родился, папа уже был подполковником. В три года я уже жил в более цивилизованной Германии и знал, что такое жвачка. В семь лет я стал сыном генерала, но ходил, уже в Одессе, в обычную школу. Была у нас и дача на море, с кухней и удобствами на улице. Но и это считалось шиком. Родители старались, чтоб я не нуждался, но никогда не баловали. Мама сама всю жизнь работала, даже когда мы переехали в Москву, и отец, будучи генерал-полковником, служил на маршальской должности. Она бы никогда не позволила себе надеть что-то, что выделяло бы ее среди других сотрудников и коллег. А в отпуск родители ездили через год, потому что на работе постоянно случались какие-то авралы. Так что меня воспитывали трудягой.

А как они отнеслись к вашим юмористическим опытам?

Я поступил в престижный институт, профессия лингвиста не сулила много денег, но считалась достойной. Я уж не говорю, что давало знание языков — я их знаю в количестве пяти штук, включая два мертвых. Если бы я не поступил и стал валять дурака, могли возникнуть претензии с их стороны. Больше скажу, когда я уже стал известен в узких кругах, отцу никогда не приходило в голову составить мне протекцию, хотя он был знаком и с Кобзоном, и с Винокуром, и с директором концертного зала «Россия» Петром Шаболтаем. Он организовывал День танкиста, и только на какой-то энный раз ему вдруг пришло в голову, что сын тоже может выступить.

Говорят, гладкая карьера — плохой учитель. А вас даже неинтересно спрашивать, чем вы пожертвовали ради славы...

Ничем. Правда, хорошо помню, как мы летели кататься на горных лыжах с ребятами из «Несчастного случая», и я пожаловался Леше Кортневу: «Представляешь, меня вчера случайно показали по телевизору (до этого я выступал, а меня либо вырезали, либо концерты по ТВ не показывали), а я маму не успел предупредить, она очень расстроилась». А он говорит: «Да брось ты, придет время, и твоя мама будет случайно включать телевизор и видеть там только тебя».

И оказался абсолютно прав. А о чем вы еще мечтали, кроме того, что мама сможет увидеть вас в «ящике»?

Когда в моем репертуаре появились три политика — Хасбулатов, Гайдар и Горбачев, — естественно, я мечтал изобразить всех остальных. Ну и конечно, получить «Оскар». И не один. Чего уж мелочиться! Еще я увлекался природой и грезил островом, на котором найдут приют все живые создания — меня тогда очень волновала ухудшающаяся экология. Хотел создать рай для животных. Этот остров должен был быть окружен каким-то сложным саркофагом, сквозь который не просочатся последствия атомных взрывов. И белая лестница поднималась от океана на вершину… Здания я не продумывал, только остров, лестница и купол. Я, видимо, по сути гигантоман. Когда только начал выступать, представлял себя на сцене огромного концертного зала, а среди публики сидят Жванецкий с Пугачевой и смеются над тем, как я их изображаю.

Тоже все сбылось.

Даже более чем. По крайней мере, мечтать о том, что я буду петь с Аллой Борисовной, мне даже в голову не приходило.

Когда вы только появились, все с умилением говорили: «Какой мальчик хороший, интеллигентный», а тут недавно услышала от одной дамы: «Заматерел Галкин-то». Вы себя ощущаете этаким зубром?

Безусловно, некая эволюция произошла. Из мальчика, пришедшего из научной студенческой среды и робко выходившего на сцену с фразой «Я вообще-то не с вами, я тут мимо случайно пробегал», я превратился в артиста эстрады, который уверенно выходит, прекрасно понимая, что находится на своем месте. В этом смысле я заматерел. Однако сомнений по поводу того, что я делаю, не убавилось.

А Жванецкий всегда называл вас наглым на сцене…

Потому что он на эстраде — интеллигент с портфелем. Он — читает, я — себе позволяю. Он — писатель, я — артист. Я понимаю ту даму и догадываюсь, что ей начинающий робко-стеснительный мальчик ближе уверенного артиста. Но сложно и скучно существовать в одном амплуа. Все мы взрослеем, приобретаем опыт и движемся в сторону предков.

В вашем репертуаре не появилось пародии на Медведева?

Пока нет, но я уже клич кинул: кто подскажет, как это сделать. Во-первых, он говорит хорошим русским языком, не придерешься. Во-вторых, не говорит глупостей. Путин тоже говорил правильно и без глупостей. Но у Владимира Владимировича есть примочки, типа «мочить в сортире», или «шиш вам», или «учите свою тещу щи варить». И на фоне харизматичности предыдущих политиков Путина с его правильностью и строгостью изображать было проще. Медведев ведет ту же линию, но без примочек. Да и сложная международная обстановка не располагает к веселому жанру по отношению к политике вообще. Но я от этой идеи не отказываюсь.


Звездный лед
Сб, 17.50—20.00, Россия