Москва
Москва
Петербург
Интервью: Захар Прилепин

Интервью: Захар Прилепин

Писатель рассказал о принципах своей литературной политики.
У книги подзаголовок «Пацанские рассказы». Где бы и когда бы ни происходило действие ваших рассказов из сборника, герои неизменно «пацаны». Что для вас значит это слово?

Слово «пацаны» ничего не значит, я давно его не употребляю. Вообще ныне оно из области понтов. О «пацанах» очень много говорят люди, никогда пацанами не бывшие. Я, впрочем, голову с плеч тоже не буду снимать за право называться настоящим пацаном. Достаточно того, что я их часто видел, дружил с ними, общался, пил водку и занимался всякими глупостями. Действие рассказов происходит в самых разных местах: в больших городах, диких деревнях, в полях, в лесах, иногда герои держат оружие в руках, иногда удочки, иногда девушек, но чаще всего — стаканы. Всем героям, как правило, радостно и смешно от жизни.

Можно ли сказать, что эта книга (вслед за «Грехом») — еще один шаг от литературного «экстрима» к «бытийной» прозе?

Нет, нельзя. Во-первых, я никогда не писал литературный «экстрим», по крайней мере, это не было моей целью; во-вторых, в чем-то эта книга еще более радикальна, чем все предыдущие. Например, на мой вкус, она радикально веселая.

Принято считать, что в вашей жизни «все было» (война, радикальная политика, семейное счастье, литературный успех…). А чего в вашей жизни пока не было?

Ничего особенного пока не было, это всего лишь «принято считать». Мне просто нравится жить, но я надеюсь, что самую радикальную политику, самый настоящий успех и самое неистребимое семейное счастье мне еще предстоит испытать. Про войну загадывать не стану, я не очень туда хочу; но тут уж как сложится.

Вы публикуете прозу и публицистику в очень разных по духу и формату изданиях. Как бы вы сформулировали принцип своей литературной политики?

Тот, кто платит больше, — мой новый издатель. Вне зависимости от его политических, эстетических и всех иных убеждений. Впрочем, я иногда отдаю тексты в те издания, где работают мои друзья или люди, которым я чем-то обязан. Но крайне редко. Хотя изначально такой подход был, пожалуй, именно что «литературной политикой»: я с некоторой даже навязчивостью публиковался одновременно в «Новом мире» и «Нашем современнике», «Новой газете» и «Завтра». Мне хотелось преодолеть всю эту идеологическую зашоренность, создать некое новое, без заборов и колючки, культурное поле. Но я не скажу, что это «поле» разровнял вот лично я. Почти все, в сущности, были к этому давно готовы; к тому же в противоположных по духу изданиях публиковались и до меня несколько замечательных литераторов старшего поколения — Сергей Есин и Борис Екимов, а также поколения, предшествующего моему, — скажем, Михаил Тарковский и Алексей Варламов. Кстати, я люблю прозу всех вышеназванных.

В современной российской жизни много грязи, косности, убожества… Какой вы видите роль литературы (своей прозы, в частности) в деле преодоления всего этого? И вообще — нужно ли писателю это преодолевать?

Это вопрос личного выбора. Кому-то нужно преодолевать свою косность и свою дурость, а кому-то лучше пребывать в убожестве и прикармливать свое юродство — оно тоже может быть полезно человеку, тут нет никаких общих законов. Если же вы говорите не о личном человеческом убожестве, а о мерзости государственной жизни в России — то здесь литература ни при чем. Она вправе видеть это, вправе не видеть, в любом случае государство лечат другими инструментами.
22 сентября 2008,
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация