«Я не верю в загробную жизнь»
Паскаль Киньяр о мифах, этимологии и «Последнем царстве».
Киньяр гастролирует по миру со своим литературно-театральным проектом «Медея». Это небольшое эссе, написанное по мотивам фресок, изображающих знаменитую героиню трагедии Еврипида, пленившую Ясона, предводителя аргонавтов и искателя золотого руна. В порыве ревности Медея убила своих рожденных от Ясона детей. Это эссе — философско-поэтическое размышление о характере Медеи, чье имя одновременно связано с медициной, медитацией и полднем (югом), солнцем. Киньяр читает текст, а на сцене танцует Карлотта Икеда, ученица Татзуми Хийикаты, знаменитого японского хореографа, в конце 60-х годов основавшего школу танца buto (его еще называют танцем тьмы). Buto, вдохновленный также творчеством Юкио Мисимы и Антоненом Арто, стал необыкновенно моден в последние десятилетия в Европе и в Америке. Киньяра же поразила в этом танце его открыто мифологическая природа, то есть то, что всегда его интересовало. С этим проектом всего на пару дней Киньяр приехал в Москву.

— Когда вы начали увлекаться античностью?

— Латынь вошла в мою жизнь вместе с церковной мессой, песнопениями и псалмами. Кроме того, этим знанием я обязан своим родителям. Одним из главных детских впечатлений были своеобразные языковые, этимологические игры с матерью, когда во французском слове открывались латинский корень и его значение на латыни.

— Отсюда так много этимологических игр в ваших текстах?

— Конечно, но кроме того этимология позволяет совершенно иначе владеть языком, открывает в нем утаенное, неочевидное.

— То есть этимология помогает разгадывать мифы?

— Да, или додумывать их.

— Почему вы отказались от канонического романного письма — все-таки романы «Все утра мира» и «Лестницы Шамбора» самые успешные из ваших произведений? Как вы пришли к прозаическому циклу «Последнее царство»? И, кстати, почему последнее царство?

— Мир, в который рождается человек, то есть сама жизнь — это Первое царство. Когда появляются друзья, знакомые, социальные связи, когда он знакомится с наукой, культурой, то есть когда осваивает язык — это Второе царство. Ну а поскольку я не верю в загробную жизнь, это царство и есть Последнее. Что касается романа… В романе вы очень часто зависите от сюжета, от истории, которая вас ведет и как будто диктует последующее повествование. Мне удалось придумать более свободный, синтетический жанр, в котором логику рассказа диктуют образ и возникающие с ним ассоциации. Если хотите, это письмо психоаналитического или барочного характера. Это другая оптика, позволяющая совмещать разные стили, точки зрения, разные картины в одном повествовательном полотне.

— Мне показалось, что книги «Последнего царства» как будто музыкально организованы, как будто это фуга…

— Да, конечно, но если уж позволять себе музыкальное сравнение, я бы все-таки сравнил этот жанр не с произведениями Баха, который все же слишком рационалистичен, а с симфониями Бетховена.

— Кто из писателей, по-вашему, работал в схожей манере? Может быть, Монтень?

— Нет, все-таки Монтень идет за мыслью, а я исхожу из образа. Монтень не психоаналитичен. Скорее уж имеет смысл говорить о Прусте, но он был замкнут в собственных переживаниях.