Москва
Москва
Петербург
Общество стало подростком и вылезло из коротких штанишек

Общество стало подростком и вылезло из коротких штанишек

Павел Лунгин рассказал о своем новом фильме «Дирижер» и о том, почему не надо бояться кризиса.
— «Дирижер» — уже второй ваш фильм о музыканте, первым был «Такси-блюз». Это случайность, или музыка для вас значит нечто особенное?

— Я вообще человек не музыкальный, и не могу сказать, что я часто и много слушаю музыку. Но, знаете, это удивительная вещь — чем больше я снимаю, тем больше мне кажется, что эмоция вообще идет через ухо, через слух. Видимо, так устроен человек: глаза — это разум, это эстетика, это красота, это сюжет. А эмоция идет через звук, и поэтому музыка оказывается мне нужна в кино, она начинает для меня звучать, когда соединяется с изображением. Мой следующий проект, «Пиковая дама», тоже связан с музыкой. Но «Дирижер» — фильм специальный, музыка в нем была изначально, это рождение трагедии из музыки. Исходной точкой была оратория Иллариона Алфеева «Страсти по Матфею», а фильм как будто бы обрастал ее.

— Вы говорили, что этот фильм для вас личный. Как, по-вашему, дирижер и режиссер — близкие профессии?

— Ну конечно. Потому что и тот, и другой ничего не делают. Дирижер не играет, режиссер не играет. Это просто люди, которые создают некоторый мир, в котором звучат, играют, снимают, живут… Это возможность быть демиургом в какой-то степени, создавать мир, в котором все это обретает смысл.

— Скажите, а как стыкуются между собой истории, связанные с музыкантами, и основная линия дирижера? Инга Оболдина говорила на пресс-конференции, что ее героиня наказана Богом за свою ревность… Вы тоже так думаете?

— Нет, конечно нет. Это такое, самое простое прочтение. Там есть главный герой — дирижер, который как будто хороший, положительный, всего себя посвятил музыке. Но когда с него спадают одежды интеллектуализма и успеха, оказывается, что это человек жестокий, сухой, губящий людей вокруг себя. Весь мир вокруг него — несчастен. И этот мир стал распадается на отдельные истории, новеллки: новелла тенора, потерявшего голос; новелла семьи, которая давно уже умерла — их отношения умерли, а они все тянут и тянут, и оба несчастны. Она своей жертвенностью и религиозными объяснениями (брак — это на небесах, это навечно) удерживает и мучает своего мужа. И прикасаясь к мертвенности их отношений, случайно погибает женщина… Мой фильм — он о внутренней лжи; все его персонажи так или иначе врут себе. Современный человек вообще постоянно себе врет, и загоняет эту ложь куда-то глубоко внутрь. Обманывает себя дирижер, когда говорит, какой плохой у него сын. Обманывает себя героиня Инги, объясняя, что она должна во чтобы то ни стало сохранять этот брак. Обманывает ее муж, который беспрерывно изменяет ей, но в не состоянии сказать ей правду. Эти лжи накапливаются — и вдруг, распадаются.

— А вам не кажется, что в фильме как бы спорят секулярные и религиозные ценности? Ведь раскаяние дирижера с религией, по сути, не связано: чтобы испытать в его ситуации муки совести и стыда, совершенно необязательно быть верующим… Разве что-то изменилось бы, если бы музыка была не религиозной, а, например, Моцартом?

— Я не вижу здесь спора. По-моему, музыка Иллариона Алфеева, она чисто музыкальным словом как-то все это действие приподнимает, делает более странным и необычным. Не знаю, я не в силах уже это видеть (смеется), но я до самого конца не знал — совместится ли история и музыка при монтаже, сольются ли они, история и музыка. Наверное, мог бы быть Моцарт. А мог бы быть Вагнер. Мог бы быть и не Иерусалим, мог бы быть Тамбов. Могла эта история произойти в Тамбове? Могла. Но это была бы уже другая история. Здесь важно еще и то, что это пасхальная оратория, и трагический христианский символ отношений отца и сына возвращает нас к жизни этого малого демиурга.

— Да, но воскресения-то как раз и не происходит, хотя хор и поет за кадром «смертью смерть поправ»…

— Это правда, но речь, видимо, идет о возможности внутреннего воскрешения самого героя. Но тут есть много игры смыслов, и я сам не до конца понимаю, как все это работает. Фокус это фокус, а разоблачение фокуса не приносит ни облегчения, ни удовлетворения. Мне кажется, что любой фильм соткан из множества противоречий, придумок, сюжетов и неправд. Но если он существует без меня, отдельно, в этом пространстве — уже спасибо.

— Павел Семенович, фильм снимался поздей весной, почти 9 месяцев тому назад. Сегодня вы бы стали снимать такое кино?

— Не знаю… Я не умею отвечать на такие вопросы… Фильм уже снят… Что вы имеете в виду? Спросите прямо.

— Хорошо. Вы понимаете, что выпуская свой фильм сейчас, вы оказываетесь в контексте, к которому, быть может, и не имеете отношения? Я имею в виду усилившееся давление клерикальной части общество на всю остальную его часть. Выходят совершенно дикие законы, которые поддерживаются руководством РПЦ, раздаются призывы к расправе…

— А, в этом смысле… Честно говоря, я не подумал об этом: ведь даже существование Освенцима не отменяет существования Бога (хотя для кого-то, может быть, и отменяет). Но вообще, мне кажется, дело Церкви — заботиться о вечном, а не реагировать на сиюминутные политические вопросы. Я не хочу судить…

— Но клерикалы хотят, вот в чем беда. Причем в самом буквальном смысле…

— Мне кажется, не надо судить эту группу людей. И Pussy Riot судить, на мой взгляд, тоже, конечно же, не надо. По-моему, это неправильно: молодежный хулиганский протест нельзя судить как уголовное преступление. С другой стороны, кто я такой, чтобы об этом говорить? Не могу сказать, что я человек воцерковленный, у меня свои отношения с вечным… Но надо понять, что Церковь, как и общество, делает только первые шаги самостоятельно. Она у нас не была самостоятельной со времен Ивана Грозного, при Петре стала Министерством, потом стала идеологией, потом она была под Советской властью… Ее самостоятельной жизни совсем немного (как и всему нашему обществу), и я думаю, что она еще ищет себя и свое место в обществе. Но конечно — у нас же все общество в кризисе, и Церковь тоже в кризисе. Я и снял свой фильм об этом. Отношения нашего общества с властью напоминают мне отношения подростка с отцом. Еще десять лет назад это было общество-ребенок, но за это время мы стали подростками. Первый вопрос подростка — папа, ты меня уважаешь? Второй его вопрос — папа, почему ты мне врешь? Папа всегда врет и никогда не уважает. Поэтому-то и нет ни лидера, ни платформы. И это правильно, что их нет: ведь это такой протест тинейджера… И то, что в моем фильме отношения отца и сына всплыли на передний план, многое говорит и нашем времени, и о том глубоком кризисе, в котором мы оказались. Но я считаю, что не надо бояться кризиса: жизнь человека, как и жизнь общества — одни сплошные кризисы и их преодоления. Если общество, конечно, живое. Если оно мертвое — то да, там уже кризисов нет. И то, что общество стало, наконец, подростком и вылезло из коротких штанишек — очень хорошо. Я не боюсь этого кризиса, я приветствую его.

28 марта 2012
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация