Москва
Москва
Петербург

Возвращение. Интервью с Павлом Лунгиным

Режиссер Павел Лунгин пятнадцать лет прожил в Париже, снимая драмы о России. Теперь он вернулся В Москву с комедией «Бедные родственники», в которой герой Константина Хабенского наживается на лучших чувствах евреев-эмигрантов. Time Out поговорил с Лунгиным о его эмигрантском опыте.

Про Павла Лунгина в справочниках пишут так: место рождения — Москва, место жительства — Париж. Выходит, вы режиссер не российский.

Я снова переехал в Москву. Так получилось, что в 1990-х я не то чтобы эмигрировал, но после того, как вышел мой фильм «Такси-блюз», стал проводить время во Франции. Мне там понравилось, я начал там жить… Но работал тем не менее в России, с русским языком. Когда ты живешь в Париже, все время хочется думать о России. Она всюду тебя преследует, как призрак убиенного отца в «Гамлете». Я понимаю, почему Тургенев писал в Европе «Записки охотника», — там это кажется необыкновенно важным, волнующим, гораздо более существенным, чем происходящее вокруг. Вот живу я сейчас в Москве и думаю: а чем в Париже-то было плохо? Почему о Франции никогда не снимал? Но так устроено человеческое сознание: я маниакально, с каждым фильмом, на родину возвращался. Может, переезд в Москву даст мне свободу снимать, наоборот, про мир.

Вы не просто о России снимали, а всегда обыгрывали какие-то стереотипные представления о русских. «Свадьба» — о нищей деревне, в которой, однако, не так все плохо. «Олигарх» — о новом русском, которого не сажать хочется, а жалеть. Я правильно понимаю, что в «Бедных родственниках» вы рассказываете миру о еврейском вопросе в России?

Про еврейский вопрос еще говорить и говорить… Но, вообще, для меня за формой — а у меня бывают острые формы — всегда есть гуманистическая идея: в человеке должно быть что-то хорошее. Это немодная идея, кстати, для современного кино. Фестивальные фильмы теперь пытаются убедить, что человек может упасть в бесконечность, что есть некое изначальное зло, которое в людях тлеет. А я никак не могу с этим смириться. Человечество в целом я не очень люблю, но вот в отдельно взятом человеке есть что-то замечательное. Поэтому во всех моих картинах есть пробуждение души. В таксисте, в плуте, в олигархе что-то такое просыпается… Вот и «Бедные родственники» — о том, что все люди в каком-то смысле родственники. И что они любить хотят. И это желание любить прорастает сквозь ложь, аферы и жажду наживы.

Когда в 1990-м ваш «Такси-блюз» наградили в Каннах за режиссуру, русские в Европе были модной темой: перестройка, Горбачев, разоружение… А сегодня как к нам относятся?

В карте интересов мы отъехали куда-то в хвост. По крайней мере французам не любопытно, что происходит в России с людьми. Есть какая-то коррумпированная, дезорганизованная страна, которая практически не влияет на ход их жизни. Они нас так поняли — и сразу прошел интерес. К кино, к литературе, ко всему русскому. Когда я приехал во Францию, только и было восторгов: «Достоевский, Достоевский!» А сейчас — потухло. Как будто Достоевский один, без ракет и без идеологии коммунизма, уже никому не нужен.

Этой осенью Кремль вплотную занялся имиджем страны: начал вещание спутниковый канал Russia Today, Путин летал в Нью-Йорк на открытие художественной галереи… Это все тщетно, что ли?

Думаю, киномода всегда следует за экономикой. Когда были большие надежды на Россию — на эту бескрайнюю загадочную тайгу, которая встряхнет Европу, — всем было нужно российское кино. Потом плавно пришло время Китая, и появились китайские фильмы. Потом открылась Корея, все забыли про Чжана Имоу, увлеклись корейцами. Сейчас я чувствую тяжелую поступь Индии: какие-то французские эстеты говорят, что видели индийский фильм — четыре часа, танцы живота — и что он гениален!.. Наверное, для поднятия интереса к России деньги, вложенные в вооружение, могут оказаться даже более значимыми, чем спутниковый телеканал.

А вас — режиссера с мировым именем, разоблачающего мифы о русских, — государство как-то поддерживает? Я слышал, что деньги на съемки вы собираете сами, во Франции в основном.

На «Бедных родственников» мне государство дало немного, и очень этим помогло — денег совершенно не было. Во Франции собирать бюджеты на русское кино стало трудно по двум причинам. Во-первых, катастрофически падает интерес к России. Только канал «Арте» еще как-то помогает — это франко-немецкий канал, без рекламы, изумительный, умный, что-то вроде нашей «Культуры» и с тем же примерно рейтингом. А потом, люди все меньше и меньше хотят смотреть фильмы с титрами. Когда я приехал во Францию в 1990-м, не было проблемы — с субтитрами фильм или нет. А сейчас недублированная лента не может иметь большого успеха.

Правда, что французы предлагали вам сделать сериал по Бальзаку с участием всех молодых французских звезд вплоть до Летиции Касты?

Правда, но проект как-то заглох. Чем мы отличаемся от Франции — в России пока все делается очень быстро. А там все размеренно, все планируется на годы. Мне часто предлагают в театре что-то поставить — говорят, у нас есть место в начале 2007 года. А я понятия не имею, что буду делать в начале 2007-го! Я не умею загадывать. Так же и с сериалом: ищется сценарист, актрисы расписаны на полтора года вперед, медленно крутятся эти тихие колеса…

Я помню вашу колонку в одном глянцевом журнале о лайнере, на котором в стерильности чувств и абсолютном спокойствии проводят последние годы пожилые миллионеры. Это вот невероятное уныние — оно не только на том корабле?

Момент импровизации, спонтанности в Европе совершенно отсутствует. Я в шутку иногда говорю, что, если клошара пригласишь выпить, он достанет записную книжку и скажет: «В пятницу, в четыре, давай…» Там очень размеренная жизнь. Единственное, что оживляет картину, — это разводы. Поэтому 90% драм снимается о разводах. В остальном жизнь рассчитана и ничего с тобой не может произойти внезапного. Мне в этом смысле было там очень тяжело. В Париже были два-три человека, которым я мог позвонить и сказать: «Я зайду». Об этом вообще писать и говорить можно долго. Во Франции тебе рады, с тобойочень любезны — я там общался на самом высоком уровне, — но постепенно понимаешь, что ты их всего лишь забавляешь. Это старая культура, старая цивилизация. Там нет пустых мест, и нужны только какие-нибудь диковины, чтобы забавлять.

Вы о фильмах из России и Индии?

И о людях из России. Сегодня я— завтра на мое место пришел корейский режиссер, и вот уже его таскают по обедам и завтракам… Чем глубже ты проникаешь в эту жизнь, тем больше чувствуешь, что есть стекло, сквозь которое ты никогда не пробьешься. Есть что-то такое, чего тебе не пересечь при жизни. Я понимаю, как было трудно эмигрантам: они оставались в Европе чужими, русскими, их дети тоже были чужими, и только внуки начали растворяться в европейском бульоне. Два поколения на это понадобилось.

Про «Родственников» так и хочется сказать: эмигрант Лунгин рефлексирует о родине… Но ведь не так все, верно?

Совершенно не так. Это бесшабашная история, хаотичная, и она о человечности, о вопросах, которые меня давно грызут. Действительно ли люди меняются — становятся хуже и гаже? Поразили нас деньги, как радиация, до кости — или нет? Что можно за сто или тысячу долларов — все или не все?

К слову, о долларах. «Родственники» взяли ворох наград на фестивале «Кинотавр», в том числе — приз губернатора Кубани, чек на какую-то сумму. Что там за цифра была?

Я дернулся сперва: 290 тысяч — не может быть! А потом присмотрелся — маленькими буквами написано: «рублей». Эти 290 тысяч я использовал исключительно по-кубански: мы столы накрывали всяческие. Но вообще это мило, что Кубань наградила такой, с арийской точки зрения, нечистый фильм. Действительно неожиданно.

10 октября 2005
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация