Москва
Москва
Петербург
Фредерик Бегбедер: «Еще Бодлер говорил, что любое искусство — это проституция»

Фредерик Бегбедер: «Еще Бодлер говорил, что любое искусство — это проституция»

Писатель представил московской публике свою новую книгу «Французский роман».
Вы провели в тюрьме всего 36 часов, но пишете об этом с таким ужасом… Вам не стыдно признаваться в том, что тюрьма вас так напугала?

Нет, эти 36 часов для меня длились как столетие. Ты сидела в тюрьме?

Нет.

Есть два типа людей. Одни не сидели и говорят, как ты: подумаешь, 36 часов, чего он жалуется? А другие сидели и сразу понимают, о чем речь идет. Франция больше не свободная страна, вот в чем дело. Французы обожают учить соблюдению прав человека другие страны. Россию, в частности. Но в самой Франции права человека попираются как угодно. Каждый год по миллиону человек попадают в тюрьму. А в этих одиночках такие противные условия. Достаточно случайно попасть в историю, выпить стакан вина и сесть за руль или просто нагрубить полицейскому — и на тебя надевают наручники, сажают в тюрьму, где воняет блевотиной и мочой. Да, 36 часов — ерунда, но это другой мир, и он перевернул мое сознание. Конечно, это не то, что Солженицын сидел, — сравнивать нельзя. Но тем не менее это было сильно…

Недавно у нас вышла книга сына Ромена Гари, Диего, «S, или Надежда на жизнь», в которой он решает для себя вопрос, писать ли автобиографию, потому что любой публичный рассказ о себе — своего рода проституция. У вас нет таких мучений, когда вы вставляете в текст что-то о себе?

Еще Бодлер говорил, что любое искусство — это проституция. Ничего нового в этом нет. И я согласен с этим. Но я не могу сказать, что в прошлых книгах я был слишком поверхностен, а в этой, наоборот, чрезвычайно углублен. Не то чтобы если я не расскажу о своем деде, который прятал евреев во время войны, о другом деде и всех семейных историях, о которых я пишу в книге, то после этого я не буду считаться художником. Если быть максимально искренним и подойти к этому серьезно, то почти каждый может найти себя в этих историях: 1960-е годы, 1970-е, как прожила такая-то семья, такой-то человек, что с ними происходило раньше и после этого. Когда я издателю отнес рукопись, тот сказал: «Ты что, с ума сошел?» Издатель ведь хочет, чтобы автор всегда писал одно и то же — то, что мы называем эпатажем. А теперь получается, что уже 70 000 экземпляров во Франции продано и премия «Ренодо» моя. Значит, люди что-то нашли для себя в этой книге. Это же не просто история мальчишки, который наблюдает, как его родители ссорятся. Наверное, все видят в детстве, как их родители ссорятся. Произошло узнавание себя, и, наверное, это многих затронуло.

Вы пишете, что своего детства не помните и творите его заново. Ваше сотворенное детство вас как-то изменило?

Конечно! Я провел прямо полицейское расследование по восстановлению своего прошлого. Работал как мент: по каким-то фотографиям, песням, вещам, текстам восстанавливал картину. Замечу такую вещь: без воспоминаний мы — ничто. Пустое место. Мы представляем собой не что иное, как наше прошлое. У Пруста есть гениальная фраза: «На вершине частного появляется общее».

ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация