Москва
Москва
Петербург

Последние свидетели

В Театре на Таганке в рамках режиссерской лаборатории вышел спектакль Дмитрия Егорова по документальной прозе Светланы Алексиевич.

«Я помню, я завидовал жучкам…», «После войны я боялся железа…», «Сидит и ждет, пока она проснется, а она – мертвая» – каждая фраза из собранных Светланой Алексиевич воспоминаний детей, свидетелей и жертв Второй мировой могла бы стать строчкой из военной песни или стихотворения. Спектакль, поставленный Дмитрием Егоровым с выпускным курсом Института культуры и тремя молодыми артистами «Таганки», играется в черном кабинете на малой сцене. Он сделан скромно и аскетично, но что-то в нем есть такое, что заставляет вспомнить о поэтических спектаклях Юрия Любимова. Например, о легендарных «Павших и живых» по стихам поэтов-фронтовиков.

У Егорова стихов никто не читает – только пару раз поют под аккордеон, сгрудившись в пятне света, словно для общего снимка. Поют сомнительное «Артиллеристы, Сталин дал приказ», как нарочно избегая чего-то признанно красивого вроде «Белых журавлей».

Здесь вообще существуют без пафоса, шаркают по деревянному полу грубыми ботинками без шнурков (образ страшноватый: шнурки вместе с ремнями отбирают у заключенных) и, рассказывая о военном детстве, часто смотрят в пол. А когда хочется кричать – швыряют об пол алюминиевые миски. Или кидают в ведро пригоршню железных болтов, которые до того все вместе разбирали: метафора мелкой, непонятной, нескончаемой работы, которую доверяли в тылу детям и подросткам.

Каждый новый рассказ о войне вырастает из какого-то общего физического действия – вроде скудной трапезы, перед которой одна из участниц вспоминает, как в войну мама приучила их, пятерых детей, есть на обед воду. Младший брат все норовил закусить известкой: так и объел весь угол печки. Один из ребят рассказывает о том, как уцелел во время расстрела деревни – а потом, раненый, упал в яму, наполненную телами. На черно-белом экране, свисающем над головами актеров, появляются цифры: 6, 8, 13. Не сразу понимаешь, что это возраст рассказчиков. Тех самых, что ели воду, помогали закапывать мертвую маму и, умирая от голода, мечтали найти патроны, чтобы успеть отомстить.

Дмитрий Егоров не смакует зверства – тактично останавливается, давая продышаться и публике, и молодым актерам, когда горло перехватывает очередной ком. «Скорбной музой» спектакля становится Ирина Линдт, озвучивающая монологи матерей: рожавших в лесу, переживших своих детей и бросавших их с чужими, чтобы уйти к партизанам. Ее нарочито спокойную ноту подхватывают восемь четверокурсников Института культуры. Говорят ровно, экономя эмоции. Это не значит, что они не вживаются в образ. Вживаются, и может, даже слишком – крошечный зал дает возможность видеть то, что зрителю видеть не положено: актеры дают волю слезам, отступив за кулисы.

Самая яркая и острая по форме сцена спектакля: сидя за длинным столом, актрисы вынимают зеркальца и долго и бесстыдно красят губы. А потом одна, прямо-таки расплывшись в улыбке, рассказывает, как закапывала убитых отца и брата: немцы – все сплошь молодые и красивые – запретили ей плакать и приказали улыбаться, не то застрелят. «Замуж я не вышла. Живу одна», – продолжает она, растягивая рот. И только исчезая в кулисах, скидывает наконец свою маску: «Все боялась, что рожу мальчика».

Но тяжелее всех рассказов оказывается тишина. История одной девочки, думавшей, что она потеряла маму, вышла счастливой: маму назвали убитой по ошибке, и она нашла дочку среди детдомовцев. Молодая актриса произносит текст обычным голосом, не громко и не тихо. И только слово «мама» – без звука, одними губами, так, что каждая фраза на пару секунд замирает. Более страшного, нестерпимого для слуха монолога давно не было.

11 мая 2016,

Афиша

Места

Загружается, подождите...
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация