Москва
Москва
Петербург
u u u u u Мнение редакции

Русский роман

Актеры: Евгения Симонова, Сергей Удовик, Алексей Дякин, Мириам Сехон, Татьяна Орлова

Отношения Льва Толстого и его жены в версии двух модных литовцев: драматурга Марюса Ивашкявичуса и режиссера Миндаугаса Карбаускиса. Софья Андреевна изгоняет бесов, палит из пугача и спешит к Курскому поезду, чтоб лечь на рельсы — такую Евгению Симонову вы еще не видели.

Если очень коротко, то спектакль Миндаугаса Карбаускиса «Русский роман» можно пересказать двумя строчками Бродского: «Чудо-юдо: нежный граф / Превратился в книжный шкаф».

Шкаф стоит на сцене и в какой-то момент почти оживает — из него вываливается толстовский биограф Чертков, сильно не ладивший с Софьей Андреевной. Сами же тома сочинений с золотом на обложках сложены грудой справа у портала, но за ними никто не прячется. Как не выскакивают девки из огромного стога сена и никто (кроме озябшей от одиночества Софьи) не греется у большой белой печки. Зрительская фантазия вольна разгуливаться: художник Сергей Бархин использует известные фрагменты яснополянского быта как знаки — и вписывает их в монументальное, поначалу залитое серым сумраком пространство сцены «Маяковки».

В этом гулком пространстве, в прологе названном драматургом Марюсом Ивашкявичусом «везде и нигде», а в эпилоге — «бессмертием», писатель и его жена говорят о том, что не выяснили при жизни. То есть выясняет, конечно, она — потому что он и был ее жизнью. «Левочка! Не молчи! Дай мне один глоток жизни! Заверши меня! Скажи хоть что-нибудь!» — фразу Софьи (Евгения Симонова) обрывает гудок паровоза, а паровоз в этом семействе значит много. Ивашкявичус вложил в уста Софьи слова о том, что Толстой, как и Анна Каренина, умер «от поезда» (в реальности Лев Николаевич простудился в вагоне третьего класса во время бегства из Ясной Поляны — ехать в первом ему не позволяли принципы) — и переплел биографию писателя с историей болезни Анны и женитьбы Левина, которого автор наделил многими свои чертами.

Однако сцены первого акта спектакля, где Левин страдает по Кити Щербацкой, вышли самыми неловкими и архаичными. Вот Кити (Вера Панфилова) отказывается обнажить грудь перед доктором (Сергей Удовик), потом, сняв кофточку, прикрывает грудь руками, а доктор устрашающе шевелит пальцами — все стерильно, как в детском театре, но почему-то не покидает ощущение непристойности. То же — во время нелепого монолога Левина (Алексей Дякин), скрывающего сладострастие за возмущением от того, что Щербацкие вздумали попросить у него женское седло для Кити. Куда лучше вышла сцена, в которой актрисы, сладко повизгивая, изображают работающих в поле баб. Одна из них, в красном платке, окажется Аксиньей, отношения с которой Толстой описал в рассказе «Дьявол» — и зашил рукопись в кресле, откуда ее изъяла Софья Андревна.

Странное дело: чем дальше режиссер позволяет себе уйти от реализма, приближаясь то почти к пантомиме, то к абсурду Хармса, тем искреннее становится спектакль. Второй акт начинается бредом Анны Карениной (Мириам Сехон), застрявшей, как в тисках, между мужем и Вронским — сцена решена с минимумом слов, однако Карбаускису удается легко доказать то, о чем написаны тома: Толстой предугадал весь Серебряный век с его бесконечными menage a trois, то есть браками на троих.

Окончательно сбросив маску реалиста, режиссер доверяет роль биографа Черткова актрисе Татьяне Орловой (в первом акте она играет постаревшую Аксинью) — и борьба Софьи с чертом-Чертковым, нечистый дух которого изгоняет по ее просьбе поп, выходит куда правдивей, чем брань с бабой-соперницей. И чем больше в спектакле таких шаржированных приемов, тем яснее суть: на наших глазах живой писатель (он, к чести Карбаускиса, на сцене не появляется) превращается в книжный шкаф. Эту тему — нестерпимой боли от того, как дервенеет живое и самое тобой любимое — играет Евгения Симонова. Статная, эксцентричная, она запросто может пальнуть в пол («Не бойся, это пугач, но я куплю настоящий»), пожелать надоевшей дочери: «Да чтоб ты замуж вышла!» и закончить склоку словами: «Мне надо успеть к Курскому…» А уже лежа на рельсах, всласть побеседовать с Ванечкой — своим последышем, тринадцатым ребенком, любимцем отца, не дожившим до 7 лет.

Трудно сказать, как ей удается передать залу это странное чувство, возникающее иногда при чтении биографий Толстого — будто при всей гениальности он знал о любви все же меньше, чем его бесконечно рожавшая, так ничего, кроме быта, и не увидевшая жена. «Самая неудачная жена гения», которую, к слову, не пустили даже к постели мужа, умиравшего на станции Астапово. В самой страшной сцене Софья-Симонова кружит вокруг Черткова, ластится, почти трется об окошко, за которым умирает муж, и все повторяет виноватым голоском лисы из русской сказки: «Я тут подожду, мне не холодно, мне хорошо тут, за дверью».

25 января 2016,

Афиша

Места

Загружается, подождите...
ЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ НА WEEKEND? ПОДПИШИСЬ НА САМОЕ ИНТЕРЕСНОЕ
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Загружается, подождите...
Регистрация

Войти под своим именем

Вход на сайт
Восстановить пароль

Нет аккаунта?
Регистрация