Осенняя соната
Time Out

О спектакле

Cпектакль режиссера Половцевой, поставленный по Бергману, с Аленой Бабенко и Мариной Нееловой в главных ролях.

Фильм «Осенняя соната» снят Бергманом по собственному сценарию и по собственной жизни. И не только потому, что у него с матерью были сложные отношения, а потому еще, что он постоянно выяснял отношения с собственным даром, пытался понять его цену и то, кому приходится ее платить. История последнего визита гениальной пианистки Шарлотты в дом на краю земли, где живут оставленные ею ради музыки дочери — Елена неизлечимо больна, Ева неизлечимо несчастна, — снята долгими крупными планами Ингрид Бергман-Шарлотты и Лив Ульман-Евы так подробно и психологически достоверно, что, кажется, не допускает никаких интерпретаций. Молодой режиссер Екатерина Половцева на сцене «Современника» поставила сценарий Бергмана, ни в чем не погрешив против его буквы, совершенно иначе. Потому что тоже речь ведет о себе. А Марине Нееловой, играющей Шарлотту, и Алене Бабенко в роли Евы самим есть что сказать про дочки-матери и про цену таланта.

Впрочем, о вечном создательницы этого очень личного спектакля думают куда меньше Бергмана. На их женский взгляд, масштаб таланта в отношениях с близкими ничего не оправдывает. Да и Шарлотта Нееловой скорее успешна, чем гениальна. Подобно чеховской Аркадиной она постоянно играет звезду, ждущую оваций при каждом шаге. Бежит от страданий, отправляя нуждающуюся в постоянной опеке калеку-дочь в дорогую клинику с глаз долой. Боится старости. Рядится в красные платья. А Ева в исполнении Бабенко ей ничего этого не прощает. Она превратила себя в живой укор, который тычет в глаза матери при каждом удобном и неудобном случае. Даже в мелочах. Устраивает, например, барбекю по поводу встречи на заднем дворе, где мать в своем красном шелке, заляпанном осенней слякотью, смотрится нелепо. Лелеет мысль, что та виновата во всех ее несчастьях. Зазывает Шарлотту, только что похоронившую любимого человека, к себе в глухомань, чтобы столкнуть ее с больной Еленой, которую забрала из клиники к себе. Ева чуть ли ни со злорадством подталкивает Шарлотту к постели больной, чтобы увидеть ее испуг. И вдруг она видит, как через испуг, через чувство вины проступает любовь, которую Елена чувствует всем существом и которой самой Еве так не хватает. Больше она мать к Елене не подпустит.

Ключевой становится сцена, где две измотанные ночным выяснением отношений женщины сидят на чемодане — символе неминуемой разлуки. Шарлотта обмолвилась, что чуть не умерла от заражения крови в больнице, но ничего не сообщила Еве, чтобы не добавить заботы ей в тот момент, когда она хоронила утонувшего в колодце четырехлетнего сына. А то, что мать не объявилась в тот страшный момент, было самой свежей из непрощенных обид. Мысль, что мать не виновата, буквально пронзает дочь. И чем же ей жить дальше, если оправдывающая все ее беды и комплексы ненависть к матери оказалась так беспочвенна?..