Мамонт

Режиссер Лукас Мудиссон снял фильм о кризисе западноевропейских буржуазных ценностей.

Молодой программист Лео Видалес (Гаэль Гарсия Берналь) летит в Бангкок продавать местным воротилам за много миллионов долларов не то сайт, не то компьютерную игру.

В модном нью-йоркском пентхаусе у него остались жена Элен (Мишель Уильямс), работающая хирургом скорой помощи, и лапочка-дочка, за которой присматривает филиппинская нянька. У той на родине под присмотром строгой бабушки подрастают два сына. С чужим ребенком нянька возится целыми днями — неудивительно, что та потихоньку учится тагальскому и приобщается к традиционным ценностям, в числе которых, разумеется, католицизм. Супруги Видалес при этом агностики.

Швед Мудиссон всегда довольно ловко сочинял провокационные сюжеты про заурядных людей, которых «бездуховность» и нужда доводят до ручки. И «Мамонт», в котором вместо обычных мудиссоновских пролетариев и люмпенов появляется обеспеченный средний класс, в котором практически нет его любимого «театра жестокости» и сексуальных перверсий, — в этом смысле вершина творчества режиссера. С чем у Мудиссона всегда были проблемы, так это с основами: написанием диалогов и актерской игрой. Все семейство Видалесов общается друг с другом фразами из самоучителя английского, причем произносит их с теми же невыносимо противоестественными интонациями. Можно было бы посчитать это приемом, демонстрирующим картонность этих людей, но ровно так же ненатурально ведут себя и те, кто должен, по идее отвечать за правду жизни — нянька и ее сын, валютная проститутка. Еще можно поверить, что скучная мамаша каждый день по вечерам сидит на кровати с дурацкой гримасой, изображающей невыносимую тоску по родной кровиночке, но 8-летняя девочка, которая между поеданием пиццы и походом в церковь безоговорочно выбирает церковь, — это художественное преувеличение, с которым невозможно смириться.

Стас Елисеев
18 марта 2010